— Вы же не знали, — тихо оправдываю его, несмотря на желание крикнуть, подбежать, ударить в грудь и обвинить во всех неприятностях.

Наверное, правильнее обращаться к нему на «ты», но у меня не поворачивается язык по-свойски, фамильярно, по-родственному держаться с ним. Может эта твёрдость, которую он гордо несёт в каждой клетке себя, или мудрость во взгляде, обретённая с годами, держат напряжённую дистанцию.

— Мне нужно было лучше беречь жену, тщательнее проверять детали твоего рождения, а не убиваться и скорбеть о потере, — рубит он жёстко, но эта жёсткость направлена не на меня. Уверена, только трезвая самооценка, самодисциплина, неприемлемость слабости в себе выгравировали ту скалу, что стоит передо мной. — Алина и ты были моей слабостью, и враги знали куда бить, чтобы сломать.

Отец делает шаг, второй, неуверенно тянет руку и проводит ей по моим волосам, еле дотрагиваясь. На его лице не дёргается ни один мускул, и лишь неровное дыхание выдаёт волнение. Я волнуюсь вместе с ним, и сдерживаю себя от противоречивых потребностей. То ли отпрянуть и не дать к себе прикасаться, то ли потянуться за ладонью и прильнуть к ней головой.

— Отойди от неё, — в нашу тишину врывается рык Давида и щелчок взводимого курка. — Руки над головой. Без резких движений.

— Это Безруков, Дав, — отклоняюсь вбок, демонстрируя своё спокойствие. — Он пришёл с миром.

— Когда идут с миром, охрану мордой в пол не кладут, — не сбавляя агрессии, добавляет Анжиев.

— Они отказались пускать меня к дочери, — абсолютно спокойно заявляет отец. — Бойцам был дан приказ сильно не мять. Всего лишь небольшое принуждение.

— Я такого приказа не отдавал, генерал, — оскаливается Давид, отслеживая малейшее движение Безрукова. — Боюсь, небольшим принуждением твои люди не обошлись.

— Ничего страшного, — пожимает плечами отец. — Мои люди привыкли к недружелюбным встречам. Пара сломанных костей им не повредят.

Слушая их переброску достижениями, до меня не сразу доходит смысл. Поняв его, я вылетаю в коридор, не по-детски ругаясь. У стены стоят два помятых солдата, присланных Савицким, а на полу лежат отцовские люди, скрученные и осёдланные нашими парнями.

Скрипач выкручивает своему оппоненту руку, беря болевым приёмом, и одновременно тычет дулом в затылок, Канарейка вдавливает лезвие ножа над кадыком сопернику, а Медведь просто сидит на третьем, вырубив того кулаком в висок.

— Твою мать, — вплескиваю руками, подыскивая цензурные выражения, которые враз забылись. — Вы совсем озверели? Отпустите их. Они ничего не сделали.

— Ты у солдатиков спроси про «ничего не сделали», — медленно выдыхает Миха, медитируя на потерявшем сознание мужчине. — У этого лося столько сил, что я его еле вырубил.

— Когда лось придёт в себя, он обязательно принесёт свои извинения, — материализуется в коридоре отец, невозмутимо улыбаясь. — Я хочу провести время с дочерью наедине. Где мы можем разместиться, чтобы нам никто не мешал.

Он, вроде, спрашивает, но ощущение, что привычно приказывает. Это чувствуют все, но если охрана вытягивается по стойке смирно, то в моих парнях растёт бунт против несанкционированных команд. Для них Безруков какой-то залётный хрен, спровоцировавший охоту на меня.

— Мы поговорим в палате, — опережаю очередной виток конфликта и предотвращаю кровавые разборки в стенах госпиталя. И так весь персонал умудрился утрамбоваться в процедурную, а местная охрана выглядывает из-за угла.

Не дожидаясь ответа Анжиева, смотрю на него с укором и возвращаюсь к себе, нервно массирую виски от внезапно обрушившейся боли. Защитнички, орудующие кулаками прежде чем договориться человеческим языком.

— Молодцы парни, — заходит за мной Безруков и прикрывает дверь. — Тихо и без ущерба обезвредили моих ребят. Сложная задача…

— Расскажи мне свою версию, — перебиваю его. — Человек, устроивший на меня охоту, сказал, что ты позарился на жену конкурента, уничтожил всю его семью и угрозами принудил мою мать выйти за тебя замуж.

— Всё не так, — качнул головой отец и сел на стул, уставившись задумчиво в окно. — Не было никакого конкурента. Был друг, однокурсник, сослуживец, некровный брат. Так я думал…

И он мне рассказывает. Коротко о дружбе, начавшейся ещё в младшей школе, о совместном решение не бегать от армии и после срочной службы выбрать профессию военного. Мимолётно о развале огромной и сильной страны, о том, как семьям офицеров жрать было нечего — зарплату не платили по несколько месяцев, а частичное покрытие производили штампованными одеялами и кирзовыми сапогами со складов.

На фоне нищеты и нестабильности как грибы росли ночные клубы, игровые дома, порнушники с номерами, ломбарды, обменники. Профессия «сторож» переквалифицировалась в «охранник» и позволила многим служивым брать суточные подработки, чтобы не протянуть с голода ноги.

Наверное, всё так же и продолжалось бы — попытки пристроить постельное бельё и ненужную обувь, — но Безрукову подписали рапорт и отправили в Чечню. Там появились первые контакты на поставку оружия, положившие начало прибыльного бизнеса.

Вернувшись, отец предложил другу объединиться и открыть небольшую компанию, оказывающую посреднические услуги. Маленькая фирма, сотрудничающая с правительством и снабжающая оружием дружественные организации из других стран, быстро разрослась, наладила свои контакты и всё больше выходила из-под контроля государства.

А потом появилась Алина. Она была чистым светом в тёмной грязи окружающего мира. Невинная, наивная, жертвенная. Глядя на неё, генерал поверил в схождение ангела. Его тянуло к ней, но он держался, боясь испачкать собой. Держался до тех пор, пока девушка не призналась ему в любви. Безруков сдался без боя, и они подали заявление в ЗАГС.

За неделю до свадьбы произошло происшествие. Отряд, сопровождающий груз в африканскую страну, попал в засаду и был уничтожен. Все тридцать семь человек обезглавили и развесили как гирлянды на дереве. Генералу пришлось улететь, а вернувшись, он узнал о состоявшейся церемонии бракосочетания между Алиной и его другом.

— Я приехал за своей женщиной, — не отрываясь от серости неба, монотонно делится прошлым отец. — В доме Алмаза меня встретила кровавая жатва. Вырезаны были все, кроме него. Женщины, дети, старики, мужчины. Он же сидел посреди остывающих тел и скулил от страха.

— Что случилось? — шепчу, сглатывая тошноту.

— Жадность. Алмаз влез туда, куда не стоило. Связался с людьми, нечестно ведущими дела. Наркотики, контрабанда, снабжение и обучение террористических группировок. То нападение на моих бойцов произошло с его подачи. Но даже это не подвигло меня на убийство. Я собирался сдать его службе внутренней безопасности, пока не нашёл Алину.

Отец замолкает, берёт паузу, как будто переживает тот день заново. Первый раз я вижу на его лице проявление эмоций. Брови сходятся над переносицей, глубокие складки очерчивают плотно сжатые губы, в глазах проскальзывают грусть и боль.

— Он посадил её в подвал. На цепь. Как животное. В целях перевоспитания, — сипло выдавливает из себя генерал. Видно, что каждое слово даётся ему с трудом. — Изнасилованная, избитая, в рваном, грязном тряпье, не скрывающим побои и засохшую кровь. На руках и ногах синяки от грубых верёвок, на шее воспалённая ссадина от металлического ошейника... И абсолютно пустой взгляд сломанной игрушки.

Рената

— Я его задушил вот этими самыми руками, — Безруков поднимает ладони и показывает мне. — Друга, однокурсника, сослуживца, брата… Я продолжал его душить даже когда он перестал дышать. Меня еле отодрали от тела Алмаза, невменяемого засунули в автомобиль и увезли из проклятого дома. Знаешь, тогда мне казалось, что это худший день в моей жизни.

— А мама? — я подхожу к нему, сажусь рядом и перехватываю кисть, поглаживая сухие, мозолистые подушечки пальцев.

— Невинность, наивность, жертвенность… Они помогли ей справиться и вернуться ко мне. Они же спасли тебя и погубили её. Не подумай, — спохватывается он, сжимая мои руки. — Я не жалею, что выжила ты, а не она. В моём возрасте люди много думают и анализируют, прежде чем делать выводы. У вас не было шансов, но Алина выдрала его для тебя. Она позаботилась о моём сокровище, как и обещала. Мне остаётся только жалеть, что я потерял его на двадцать семь лет.