— И чем закончилось? — интересуюсь, нажимая кнопку своего этажа.

— Пока не знаю. Мне пришлось практически выползать из кабинета, пока генерал расстреливал оппонента по телефону.

Канарейка поправляет перед зеркалом отросшую чёлку и проводит пальцами по линии подбородка, как будто проверяет гладкость кожи после бритья. Первый раз вижу, как Митяй красуется и скалится, сканируя белизну зубов.

— Влюбился? — подкалываю его, хитро улыбаясь.

— У Давида в отделение медсестричка симпатичная появилась. Хочу пригласить её на чашечку кофе и добыть нам допуск в палату. Надоело через стекло взывать к разуму командира. Тряхнуть бы его как следует. Глядишь, и очнётся.

— Не надоели ещё беспорядочные связи? — понижаю тональность, проезжая мимо ординаторской. — Промискуитет до добра ещё никого не доводил. Половые инфекции, неконтролируемый разброс генетического материала, преследования истеричными девушками, незапланированные беременности.

— Чушь, — Митяй толкает дверь и завозит меня в палату. — На большинство твоих пунктов продаются резиновые изделия номер два, а тема преследования и романтики решаются до посадки в поезд. Всё, я тебя оставляю и иду налаживать мосты.

Митяй уходит, а я встаю с кресла-каталки и, скрипя, пересаживаюсь на кровать. Мне всё ещё сложно нормально выпрямляться из-за шва на животе и тяжело делать полноценный вдох, я всё еще быстро устаю и задыхаюсь, немного пошевелившись. Кажется, так плохо я чувствовала себя только после плена, но тогда отчаяние и горе перекрыли всю физическую боль.

Не успеваю комфортно расположиться, чтобы расслабить мышцы и отдохнуть, как дверь с щелчком открывается и ко мне заходит незнакомый мужчина. Он молод, вытянут, как отшлифованная жердь, причёсан волосок к волоску, наверное, симпатичен, но от него прёт штабным кабинетом.

— Рената Артуровна, — кивает в приветствие и осторожно прикрывает за собой дверь. — Коваль Максим Юрьевич, дознаватель следственного комитета. Мне передали дело о стрельбе на территории торгового центра, и вы проходите по нему пострадавшей. Могу я задать вам необходимые вопросы?

— Если не собираетесь хамить, как ваш предшественник, то можете, —подтягиваюсь выше и облокачиваюсь на спинку кровати.

Коваль хмыкает, но никак не выказывает своё недовольство. Если бы меня не учили считывать мимику, я бы поверила в его добросердечное отношение ко мне, но колючий взгляд и брезгливые складки в уголках рта говорят о его шовинизме многое. Нетерпение к женщинам, к шумным детям других национальностей, к работягам и обслуживающему персоналу. Этакий чистоплюй, живущий по чётко выверенному плану.

Я рассказываю ему о произошедшем, описываю автомобиль и делюсь своими предположениями, почему-то точно зная, что реальных виновников он вряд ли возьмёт. Либо повесит на залётных гастарбайтеров, либо закроет дело за неимением улик.

Коваль не будет копаться в грязи, искать следы преступников, поднимать старое дело о якобы сгоревшем оружие. Максим Юрьевич слишком ленивый, страдающий нарциссизмом, не любящий пачкать руки, копаясь в дерьме.

Становится обидно за наш отдел внутренней безопасности. Где же они набирают таких дегенератов? Что Тополев, что Коваль… Не удивлюсь, если и третьего пришлют такого же долбоящера.

— Поправляйтесь, Рената Артуровна, — поднимается дознаватель и небрежно стряхивает кончиками пальцев невидимую пыль с рукава. — Я с вами свяжусь, если возникнут ещё вопросы.

Мило улыбаюсь ему, препарируя в уме его тощее, длинное тело. Совсем не смущает обострившаяся кровожадность, когда в фантазиях я слышу хруст костей и треск разрываемой плоти. Странно, но стоит Ковалю уйти, меня кроет ощущением, что я вся извалялась в грязи.

Несмотря на усталость, стаскиваю себя с кровати и пинками гоню к раковине. Роскошь с пенной ванной или с душем мне пока недоступна, и приходится обойтись умыванием, чисткой зубов и протиранием влажной тряпочкой.

— Носит же таких Земля. Почему Давид завис между жизнью и смертью, а эта лоснящаяся скотина напрасно тратит бесценный кислород, — возмущаюсь себе под нос, мучаясь одной рукой с пуговицами халата. — Чтоб он мыски ботинок поцарапал и забрызгал грязью задники штанов.

Кое-как застегнувшись, доползаю до койки, выпиваю воды и ныряю под одеяло. Забираю с тумбочки телефон, собираясь ещё раз взглянуть на кувезу с Андрюшей. На экране горит иконка о входящем сообщение со скрытого номера. Жму на неё и захлёбываюсь страхом.

«Жаль, что не смог уничтожить тебя с первой попытки. Ничего… Так даже интереснее. Как думаешь, сколько проживёт твой ублюдок?»

Рената

Мне необходимо несколько секунд, чтобы переварить строки в сообщение, справиться с паникой и вспомнить как дышать. Приученная действовать прежде, чем сердце пропустит один удар, я непростительно надолго вхожу в ступор и сгораю. Мой малыш. О его безопасности никто не подумал.

Сначала меня накрывает звенящей тишиной, которая раздувается плотным пузырём, лишённым кислорода, а потом его разрывает с громким хлопком, и в моей голове звучит детский плач боли. Я слетаю с кровати и несусь к лифтам, истерично ища в телефоне номер Канарейки. Сумасшедший тремор руки не даёт точно попадать по экрану, а вжатая кнопка лифта мигает, издеваясь отсутствием кабины.

Мой мозг пульсирует слабоумием, потом что каких-то два этажа, отделяющих меня от детского отделения, быстрее преодолеть ногами, чем ждать металлический ящик на тросах. Выругавшись, я толкаю дверь и бегу, перепрыгивая через две ступени и пытаюсь изгнать из черепной коробки горючие всхлипы моего сына.

Господи! Что только не проецирует богатая фантазия в голове. Большие, волосатые лапищи сжимают маленькое, худенькое тельце и скручивают его, с лёгкостью ломая позвоночник. К всхлипам добавляется хруст косточек и захлёбывающийся вопль, переходящий в предсмертный хрип.

Кажется, до момента, когда я впечатываюсь в окно бокса для недоношенных детей, мне препятствуют нескончаемая лестница, бесконечно длинный коридор и целая вечность. Время тянется вязкой резиной, а острые когти впиваются в сердце и сдавливают его с каждым рывком.

Сквозь мутную пелену проявляются контуры инкубаторов, и я трясу головой, смахивая картины, которые ни одна мать не должна увидеть. Андрюша мирно посапывает, причмокивая губками, как будто ему ничего не грозит. Только сейчас, когда я смотрю на своего малыша, меня слегка отпускает и глаза щиплет от слёз. Ещё не облегчение, но уже то состояние, когда можно трезво рассуждать.

Набираю Митяю, замечая, что пальцы до сих пор ходят ходуном. Нудные, протяжные гудки, улетающие в никуда, и злость, прущая как на дрожжах. Ведь для полной стабилизации панического взрыва требуется успокоить за бездействие совесть, и самый лёгкий способ — обвинить других. Как сейчас я перекладываю часть вины на Канарейку, не подстраховавшего меня.

— Ты немного не вовремя, Блошка, — гудки обрывает голос Митяя, явно недовольного моими требовательными звонками.

— Плевать, — рявкаю в трубку, выплёвывая накопившийся страх. — Жду в детском отделение. Срочно.

Наверное, Канарейка уловил тревожные нотки в моём крике отчаяния. Меньше чем через минуту он стоит передо мной и читает сообщение. Его лицо искажает гримаса гнева, а от напряжения в теле по пространству исходят импульсы опасности.

— Ты бы хоть тапки надела, — цедит сквозь зубы, крепко стиснув челюсть так, что желваки выписывают острые дуги по скулам. — Не хватало ещё заболеть и получить кучу осложнений после операции.

Пока Митяй не указывает мне на отсутствие обуви я совсем не чувствую ожогов от холодного пола. Мои голые стопы горят, как и кожа под одеждой, кровь кипит, а адреналин рвётся наружу, требуя активных действий.

— Какие тапки, Мить? Издеваешься? — стараюсь не терять контроль, но окончания слов срываются на визгливый фальцет. — Какая-то тварь угрожает убить Андрюшу, а ты мне про тапки говоришь!