Самое смешное, что никто из них ничего не понимает в компьютерах и в программах, которыми пользуется для слежки Ким. Танчики, майнкрафт, порно — всё, что знают эти дикари. Но такие скудные познания не мешают им с умным видом пялиться в монитор, следить за бегающими цифрами и знаками, потирая подбородки.

— Думаю, наш клиент, — комментирует Муха, с силой шлёпая по вводу. — Он пишет сообщение.

Тишина накрывает палату, надрывается в ожидание, захлёбывается избытком воздуха, который все разом перестали вдыхать. До меня доносится далёкий звук покрышек, металлическое дребезжание лотков из процедурной, вопль «гол» из противоположного конца коридора, но тут как будто образовался вакуум, где временно замерла жизнь.

— Есть! — демонстрирует Ким согнутую в локте руку с поднятым вверх кулаком. И моментально со звоном лопается пузырь и пространство приходит в движение. — «Я знал Романа и Алину. Соболезную их потере».

Рената

«Я знал». Эта формулировка ставит в тупик и убивает то, что вспыхнуло в области груди, пока все пялились в экран. Неприятно осознавать, но я зачем-то понадеялась найти родного отца. Ну и что, что не знала и не видела его. Ну и что, что выросла, и сама стала матерью. Глубоко внутри мы, ненужные беспризорники, навсегда остаёмся детьми, ждущими своих родителей.

Я не исключение. Даже зная, что мама умерла, всё равно до конца надеялась обрести родных людей. Какую-нибудь тётю, являющуюся родственницей одного из родителей, согласна была и на дряхлого деда, прожившего долгие годы в глубинке и не знавшего о внучке.

Да что я? Дрон тоже мечтал, и Давид, не знавший никого кроме вечно пьяной матери, и Ким, находящийся с малолетства в рабстве у цыган. Ткни пальцем в любого из наших казематов и увидишь в его глазах тот самый огонёк, тускнеющий, но не гаснущий окончательно.

— Перестраховывается? — подаёт голос Дав, поднимая голову и впиваясь в меня. Уверена, он видит мои мысли и оттенки разочарования в натянутой улыбке.

— Вариантов не много, — вытирает ладони о брюки Ким и тоже смотрит на меня. — Или Безруков, или враг.

— Давай раскручивай, — тыкает пальцем в сторону ноутбука Давид, подмигивая мне. — Ты же у нас спец.

— Я сама, — сгоняю Муху со стула и занимаю его место. — Если это отец, то он почувствует, что с ним общается посторонний человек.

Мне нужно несколько секунд, чтобы собраться, угомонить волнение и продумать текст. Чтобы написал зверёк своему найденному папе? Наверное, правду, идущую от сердца. Не стоит казаться лучше и рассказывать о несуществующем.

«К сожалению, я их не знала. Малую часть своей жизни я прожила с матерью, оказавшейся приёмной. Основную же в стенах детского дома, где не должен расти ни один ребёнок. Если бы обо мне заботились настоящие родители, я бы не оказалась там, где стою́. Мне бы не пришлось убивать и рисковать собой и сыном».

Моя душевная боль поднимается в диалоговом окне, и я долго смотрю в белую пустоту. Несколько раз под ником «Стронг» начинают прыгать точки, замирают, и снова бегут чёрной полосой, а потом собеседник покидает чат и сеть, ничего не ответив.

Возможно, я написала что-то не то, допустила вмешательство обиды, пропитавшей слова излишним укором, вывалила на неизвестного наболевшее с самого детства. Нагрубила ни за что, отпугнула и всё испортила. Долбанные гормоны. Вроде родила, восстановилась, но они продолжают давить на неизвестную кнопку в сером веществе, вызывая систематические слёзы.

— Ты не виновата. Мы не знаем, что за мудак сидит на том конце.

Давид помогает мне встать, хотя и сам не особо уверенно держится без ходунков. Мужики с сожалением похлопывают меня по спине, по плечам, пожимают руки и с тоской во взгляде провожают к двери, пока Анжиев тащит нас туда, окончательно забыв о своей опоре.

Кажется, вспыхнувшая яркость огонька потухла у всех нас с пустотой диалогового окна. Здесь и сейчас больно не только мне, и я изрезанной кожей спины чувствую эту боль, кислотными кругами исходящую от парней. Они настолько влились в мою волну, что повисшая тишина кричит ненавистью к обидевшему меня оппоненту.

— Блошь, — окликает Митяй, грустно задрав брови домиком. — Если это Безруков, то он обязательно объявится.

Давид доводит меня до нашей палаты, сажает на кровать, наливает кофе и устало плюхается рядом. Вижу, что он хочет пожалеть, возможно пошутить, лишь бы отвлечь, но не находит слов. Мне они не нужны. Я делаю глоток молочной горечи, отставляю кружку на тумбочку и приваливаюсь к боку Анжиева, ища покоя.

Дав обнимает меня, с дрожью прижимает к себе, и мы сидим прилипшие друг к другу, как облезлые коты, побитые жизнью. Я пла́чу, не таясь. Он про себя истекает слезами. Знаю. Уверена. По-другому не может быть.

— Я переверну планету, но найду его для тебя, — в конце концов произносит Давид, целуя в висок. — У тебя будет отец, а у нашего сына дед. Обещаю.

Не знаю, обещание или «наш сын» затапливают с головой теплом и чем-то искрящимся, нежно ластящимся к коже, приятно трущимся о позвоночник, щемяще пузырящимся по венам. Я готова расплавиться, растечься, превратиться в жидкую лужицу и просочиться в Давида сладким ядом. Только он может оказать поддержку скупой фразой и последующим молчанием, говорящим громче любых слов.

Я засыпаю в этой слипшейся позе, впервые не погружаясь в тяжёлые воспоминания. Солнце, небесная синева, сочная зелень травы и деревьев, бирюзовая лента реки, Дрон, до сих пор ловящий рыбу мечты. Где-то с прозрачной высоты срывается ликующий крик птицы, прорезающий заточенным лезвием безветренный простор.

Не подхожу к Андрею. Просто любуюсь его безразличием и пустой умиротворённостью. В какой-то момент всплывают вопросы. Как жизнерадостный, эмоциональный, до невозможности любящий жизнь человек стал блёклой тенью моего любимого мужчины? Почему увидев его таким, сердце больше не истекает кровью? Грусть наполняет мой сон, как будто я, наконец, прощаюсь с ним.

Утро я встречаю с настоящей улыбкой, с чашкой кофе и с тёплыми булочками, принесёнными Любаней к завтраку. В воздухе пахнет ванилью, корицей, кашей из коридора и ожиданиями. Мне не терпится услышать вопль Кима, что абонент из Арабских Эмиратов снова вышел на связь и печатает короткое сообщение.

Мы ждём. День, два, три. Муха ходит подавленный, и каждый раз, открывая крышку ноутбука, погружается в себя, больше не ощущая подъёма работающей идеи. Этот проект сдох, не успев расправить лёгкие и задышать полной грудью.

Накануне выписки я перестаю ждать и прошу удалить профили во всех сетях. Первый вариант не прокатил, но мы найдём способ выйти на след отца. Так говорит Давид, и я ему верю.

У парней очередной мозговой штурм, а я остаюсь в палате собирать вещи. Завтра наш отряд дружной толпой покидает госпиталь, и мы с Андрюшей переезжаем к Анжиеву. Так безопаснее и мальчишкам будет проще нас охранять, не разрываясь на две квартиры.

За спиной щёлкает замок, с осторожным скрипом открывается дверь, тяжелые, а главное чужие шаги отбивают чёткий такт по полу. Медленно тянусь за револьвером, опускаю предохранитель, касаюсь пальцем спускового крючка и разворачиваюсь, беря на мушку цель.

Посреди палаты стоит неизвестный мужчина и препарирует меня пронизывающим взглядом. Возраст? Наверное, старше нашего старика, но дедом назвать его не поворачивается язык. Крепкая, даже мощная стать, широкие плечи, идеально прямая спина, волевой подбородок и благородная соль в волосах. Шрамы пересекают лоб и щёку, уходя под тугой воротник белой рубашки, глубокие морщины окружают проницательные, синие глаза, расходясь лучиками к вискам.

— Ты так похожа на мать. Прости, что меня не было рядом.

Рената

Медленно опускаю револьвер, разглядывая мужчину. В его глазах нет того отеческого тепла, которое я представляла в детстве. Холодность и суровая расчётливость, так сильно диссонирующая с мягкостью в голосе. Даже странно слышать извинение и нежное упоминание мамы из уст гранитной плиты.