Савицкий пробил даже Тополева и Коваля, сменившего его, но и там не нашлось связи с Дроном или со мной. Пустота, куда не ткни. Лишь Бахрут, но сейчас ему не до меня. Операция в разгаре, и Газали залёг на дно. Можно, конечно, тишину в эфире связать с ним, только парни уверены, что это не он.

В палате застаю очередное собрание. Ким отчитывается о проделанной работе, Дав черкает и рисует схемы в блокноте, Боров млеет, глядя в телефон. Скорее всего переписывается с Любашей, обсуждая обои «вырви глаз» в спальне.

— Что-нибудь интересное нашли? — задаёт вопрос Канарейка, скользя взглядом по мужикам.

— Нет, — буркает Давид, откладывая бумаги.

— Тогда оставляю Блошку на вас, а сам отлучусь на часик, — взмахивает рукой Митяй и исчезает за дверью.

— Опять побежал зажимать сестричку из реанимации, — гудит Боров, отвлекаясь от экрана. — Придёт довольный, словно сметаны нажрался. Его надо было назвать Котом, а не Канарейкой.

Собрание плавно переходит в дружескую беседу, следом в совместный ужин, принесённый Митяем из ближайшей кафешки. За окном мягко осыпается снег, мерцая золотом под желтизной фонарей, вдалеке змеёй вьётся проспект с потоком из белых фар и красных стопарей, тихий смех парней и неспешный разговор убаюкивают, я зеваю и сдаюсь.

Меня утягивает в лето. Лёгкий ветерок шуршит в зелени деревьев, танцует в траве и путается в волосах. Я иду по лугу, утопая голыми ступнями в душистых цветах. Переливчатое щебетание птиц, жужжание насекомых, пронзительный крик ястреба в облаках. Умиротворение, которое покинуло меня давно, а сейчас пронизывает каждую по́ру. Оно ласково обволакивает, журчит в крови, дурманит и пьянит мозг.

Я кружусь, придерживая юбку, раздувающуюся от порывов воздуха, смеюсь и задираю голову к небесной синеве. Хочется закричать, запеть, разогнаться и разлететься на части от переизбытка тёплых эмоций. И я собираюсь оторваться от земли, но в мой безграничный рай врывается детский плач.

Бегу на него, падаю, сдираю колени в кровь, поднимаюсь и снова бегу. Кажется, вся природа сходит с ума, вторя разрывающемуся крику. Небо чернеет на глазах, ветер гнёт и ломает вековые деревья, земля идёт трещинами и засасывает всё в себя. Мгновение, и цветущий луг превращается в безжизненную пустыню, а вместо ястреба надо мной кружится вороньё.

Меня выталкивает из кошмара вибрирующий телефон. Не понимающе смотрю на него несколько секунд, стираю с лица и шеи липкий пот, трясущимися пальцами активирую экран и чувствую, как почва уходит из-под ног.

Фотография пустого инкубатора и приписка внизу:

«Не выйдешь одна со стороны чёрного входа, сверну твоему ублюдку хилую шейку»

Рената

Вру себе, что это фотошоп, пока вывожу приложение из бокса, и с ужасом убеждаюсь в пустоте инкубатора. В соседнем кувезе тихо спит малыш, а в Андрюшином лишь смятая пелёнка, да беззвучно мигает красная кнопка, предупреждающая об открытой крышке и понижение температуры.

Наверное, мне нужно разбудить Давида, отправить в общий чат сообщение парням, но разве можно ждать разумного поведения от свихнувшейся матери, чей ребёнок в руках ублюдочного убийцы? Я накидываю халат и никак не могу справиться с пуговицами. Руки ходят ходуном, сердце пробивает грудную клетку, сущность вся стремится к нему.

— Ты куда, Блошка? — сонно хрипит Давид, приподнимая голову.

— Андрюшу пойду покормлю, — прилагаю неимоверных усилий, чтобы мой голос звучал ровно.

— Ты же не ходила по ночам, — недоверчиво констатирует он, шурша по стене в поиске кнопки светильника.

— Врач посоветовала чаще к груди прикладывать. И ночью тоже, — спешу убраться из палаты, пока по мне не полоснул свет. Если говорить спокойно я ещё могу, то держать маску безмятежности на лице, когда перекашивает от страха, сложно.

— Толкни Борова. Не ходи одна, — напутствует в спину Давид, и я дёргаю ручку.

Саня кемарит на скамейке возле палаты, облокотившись на стену и откинув голову назад. Услышав щелчок, он моментально собирается и тянется под куртку рукой. Выработанная годами привычка не расслабляться даже во сне и держать оружие в прямом доступе. С такими как мы сложно ужиться нормальному человеку. Наша война не заканчивается за порогом дома.

— Саш, — выглядываю в полумрак коридора и плотно прикрываю за собой дверь. — Что-то программа в боксах заглючила, и до Митяя не могу дозвониться. Тревожно мне. Сходи, посмотри, как они там.

— Ты не переживай. Канарейка напрыгался по девкам и уснул, наверное, — шепчет Боров, но встаёт, хрустит шейными позвонками и идёт к центральной лестнице. — А с программой… интернет скорее всего барахлит.

Как только Саня скрывается за углом, я несусь в другую сторону к боковому выходу, которым пользуются в основном санитары и уборщицы. Практически кубарем скатываюсь со ступеней, боясь не успеть, и одновременно быть пойманной кем-то из парней.

Паника — страшная вещь. Она завладевает всеми умственными и разумными функциями, парализуя и дестабилизируя их. Остаётся лишь животный инстинкт, и его хватает только на краткосрочный рывок. Мой рывок заканчивается с порывом ветра, пронизывающего до костей, и с вспышкой фар, ослепляющих до ярких пятен в темноте.

Я вижу силуэт, стоящий перед мордой автомобиля и держащий ящик, похожий на медицинский саквояж, из которого еле-еле доносится кряхтение моего малыша. Кажется, меня затапливает стадией невменяемости. Я готова рухнуть на колени, ползать и умолять оставить жизнь Андрюше.

Детский дом, месяцы муштры в учебке, шесть лет дисциплины и вбивания навыков выживания улетели коту под хвост. Дай мне сейчас оружие, и я не сориентируюсь куда нажать, чтобы воспроизвести выстрел. Меня рвёт на части от чувства безысходности и глупости, допущенной мной. Ну что я могу сделать, стоя здесь в одном халате? Как я могу спасти сына в одиночку и без револьвера?

— Отпусти его. Делай со мной что хочешь, но оставь ребёнка в больнице. Он не выживет без специального ухода. Не лишай его жизни. В чём бы я не была виновата, Андрюша здесь не при чём.

Я скулю, цепляясь пальцами за шею и оттягивая удушающую горловину. Лёгкие горят и ощущение, что они слиплись и не пропускают кислород, глотку распирает ком, и вот-вот вырвет, по венам течёт и шипит кислота, сжигая всё в труху, а ноги отказываются держать, немеют и подгибаются.

— В машину сама сядешь или помочь? — глухой, искажённый тряпкой голос режет слух, а садистское безразличие кромсает на куски сердце.

— Сама, — шепчу, с трудом делая шаг вперёд. — Только оставь малыша. Умоляю.

Я опускаюсь на колени и ползу к стоящему, в глубине души ещё надеясь на его сострадание. Не чувствую ни раскисшего от соли снега, ни неровностей отколотой плитки, ни промозглости почвы. Тяну руку, царапаю брючину и молю, молю, молю…

— Куда же делся солдат, переживший плен и в одиночку выследивший и убивший насильников? — злорадствует он, брезгливо стряхивая ногой мои корявые ладони.

— Я мать, — вою, обливаясь колючими слезами. — Просто слабая баба, смертельно боящаяся за своего малыша. Отпусти его.

— В машину, — бьёт своей злостью он, отступая от меня. — От тебя зависит умрёт твой ублюдок быстро или от болевого шока, когда я буду кромсать ему палец за пальцем маникюрными ножницами.

Во мне медленно умирает надежда на спасение, как и само стремление к жизни. Я ничего не смогла сделать, чтобы спасти свою кроху. Сейчас я обдумываю возможность выхватить ящик и свернуть Андрюше шейку самостоятельно, чтобы эта тварь его не мучила.

Я медленно поднимаюсь, напрягаю атрофированные мышцы и выгибаю позвоночник, готовясь к последнему прыжку. За спиной раздаётся хлопок металлической двери и дальше я вижу происходящее мелькающее короткими кадрами затянутой съёмки.

Раз — Саня спрыгивает с крыльца, выкидывая перед собой руку с револьвером…

Два — кричит: «Блошка, ложись»…

Три — два выстрела сливаются в один…