— Повторять не буду, — рычит Давид, приклеившись ступнями к полу. — Не попадайтесь мне на глаза.

Я наблюдаю за Анжиевым и понимаю, что он даже не осознаёт свою маленькую победу. Заглядывала сегодня в зал, когда Топор беспомощно висел на перекладинах и безрезультатно пытался передвинуть ноги. В тот момент я усомнилась в перспективности занятий и уже продумывала план по переоборудованию его квартиры для колясочника, а сейчас у меня зарождается уверенность, что домой Давид вернётся на своих двоих.

— Идём отсюда, командир — встревает блондин, тот, что лежал здесь с ранением, а в самолёте злорадствовал на пару с Шамилем. — Мы и так проштрафились. Ещё больше проблем нам не нужно.

Артём с сарказмом отдаёт Анжиеву честь, обходит его, нарочно задевает плечом Скрипача и идёт в мою сторону. Стиснутая челюсть расслабляется, а на губах появляется улыбка, когда я попадаю в его поле зрения. Напряжение как будто стекает невидимым потоком воды, и походка становится плавной и хищной, словно сытый тигр прогуливается по владениям.

— Молодая мамочка… — кивает, приветствуя меня Артём, и протягивает пакет с фруктами. — Хорошо выглядишь. Как сын?

— Хорошо. Спасибо, — перехватываю гостинцы и улыбаюсь в ответ. — Чего у вас за стычка?

Не скажу, что тащусь от этих парней и питаю к ним симпатию, но и агрессивностью в отношение них не плююсь. В отличии от Дава я учитываю, что они выполняли приказ. Мы же не выбирали во время операции кого спасать, а в кого стрелять.

— Не поделили коридор, — усмехается Шамиль, подмигивая. — Тебя можно поздравить, красавица?

Меня подбешивают его фамильярность и хамская манера общения, но я проглатываю раздражение и миролюбиво рассматриваю его. Типичная восточная привлекательность и переизбыток самоуверенности. Такие плохиши разбивают женские сердца от шестнадцати и до пятидесяти лет. Моё нет. С детского дома не люблю паясничающих самцов.

— С чем? — интересуюсь, останавливаясь на густом шоколаде, обрамлённом длинными ресницами.

— Говорят, замуж за капитана выходишь. Правильно. У пацана должен быть отец.

Поверх его плеча смотрю на Давида, всё ещё продолжающего стоять, но уже с меньшей уверенностью. Знакомая чернота затягивает его глаза, желваки режут скулы, дыхание раздувает ноздри. Понимаю к чему такой тактический шаг, но не нахожу слов поддержать спектакль.

— Спасибо за яблоки и поздравления, мужики, — приходит на помощь Канарейка, подталкивая меня в спину и обрывая случайную встречу. — Нам на кормление пора. Сейчас пацану требуется молоко.

На кормление только через час, но я с облегчением хватаюсь за предлог вежливо уйти. Тот накал, что прёт от Давида с Лериком, заставляет меня нервничать, а я с недавнего времени кормящая мать. Сил сосать грудь у Андрюши ещё недостаточно, но он всё равно старается получить хоть немного мамкиного молока.

— Спасибо, — шепчу Митяю, передавая ему пакет. — Отнеси потом на пост. Пусть медсёстры кому-нибудь отдадут.

— Хорошо стоишь, капитан, — хвалит Давида Митяй, протягивая руку для приветствия, но вместо этого ловит его и помогает сесть в кресло, когда тот заваливается. — Только перенапрягаться не надо.

Дав не реагирует на Канарейку, на его слова, присутствие и действия. Он прожигает меня взглядом, отдавая безмолвный приказ. Послушно иду в палату, вслушиваясь в раздаваемые за спиной треск колёс и тяжёлые шаги. Анжиев зол и с трудом сдерживает себя. Ему бы боксёрскую грушу, которую он любил лупить каждый день.

— Я запрещаю тебе общаться с этими уродами, Рената, — взрывается Давид, отмахиваясь от Скрипача и одним махом перекидывая своё тело на кровать.

Мне и самой не хочется общаться с ними, но приказной тон, выбранный Анжиевым, вызывает отторжение. Я больше не боец и не нахожусь в его подчинение. Мы прошли стадию капитан — рядовой, когда приказы старшего по званию были мантрой.

— У тебя нет права запрещать или разрешать мне что-либо, Давид, — с вызовом гляжу на него, поджимая губы. Возможно, стоит кивнуть и промолчать, но тогда мы утонем в таком формате общения. — Если ты забыл, то напомню. Я уволена из рядов вооружённых сил без права восстановления и больше не подчиняюсь приказам.

— Пока тебе и Андрею угрожает опасность, я буду запрещать, разрешать и приказывать, — давит Анжиев, зло ударяя кулаком в подушку. — Неужели ты сама не чуешь, что от гуреевских прёт гнильём? Они улыбаются, кланяются, строят глазки, но под маской доброжелательности нет ничего кроме грязи и вони. У них ни один мускул не дрогнул, когда я попытался объяснить кого им приказали устранить. Они не стали меня слушать. Заткнули дыры в головах наушниками и занялись чисткой оружия.

— Это их работа, — медленно цежу, складывая руки на груди.

— Ты тоже снайпер, — перенимает мой тон Дав. — Что же не пошла к ним работать?

Рената

Не пошла, хотя разницы между снайперами различных подразделений на тот момент не видела. Я побежала в армию только ради Андрея, лишив себя шмоток, салонов красоты, кружевного белья и всего того, чем пользуются нормальные девушки в мирной жизни.

— Ты же знаешь, почему я вообще оказалась в твоём отряде, Топор, — выдавливаю из себя и зажмуриваюсь, сдерживая слёзы. Стоит подумать о Дроне, и тоска снова рвёт душу. — Если бы Андрей служил у чёрта, я была бы там с ним. Только всё оказалось напрасно.

— Прости, Ренат, — голос Давида теряет свою властность и наполняется сожалением. — Я не хотел бередить.

— Не надо, Дав, — останавливаю его. — У меня есть сын. Я справлюсь.

— У нас есть, — поправляет он меня. — И справимся мы вместе.

Я не отвечаю, но его обещание крутится в голове и от него рассасывается узел в груди. Мы, детдомовские, как уличные собаки. Огрызаемся, скалимся, но всё равно тянемся к заботе и ласке. Вот и я не исключение. Мне тоже хочется чувствовать крепкое плечо, за которое можно уверенно держаться.

Андрей был тем самым плечом. Был… Отвратительно слово, означающее прошедшее время. Странно, я ведь всё ещё люблю Дрона, но рядом с Давидом мне легче переносить боль утраты. Словно Анжиев растворяет интенсивность, смягчает и накачивает анальгетиками. С ним проще дышать и не так страшно шагнуть в новую жизнь с малышом на руках.

Да, мне страшно, как и любой женщине, родившей первенца. Я боюсь не справиться, боюсь услышать плач ребёнка, боюсь сделать что-нибудь не так. Мне позволили менять Андрюше памперсы, протирать его, держать во время кормления, но каждый раз у меня замирает сердце от осознания, что я могу уронить или не рассчитать силу.

— Блошь, не раскисай, — гладит по плечу Канарейка, подмигивая. — Молоко испортится, а богатырь любит сладенькое.

— Совсем забыла. Мне Андрюшку кормить пора, — подскакиваю и несусь в санузел, благодаря возможность закончить неловкую тему.

Сидя в боксе и покачивая кроху, пока он пытается присосаться к соску, я прокручиваю, и прокручиваю все намёки и слова в отношение нас Давидом. Может поддаться соблазну и позволить себе семью, гарантирующую комфорт и спокойствие? Ведь не у каждых супругов искрит от чувств. Не зря же раньше говорили девкам, что стерпится и слюбится. И любилось, если мужик попадался нормальный, даже если страсти не было.

Малыш засыпает, зарывшись носом в грудь, и я откидываюсь на спинку стула, укладывая его столбиком, как показывала медсестра. Детский врач дал хороший прогноз и порекомендовал короткие, но частые контакты. «Кожа к коже» — уточнил, проверяя показатели. Поэтому я срастаюсь с Андрюшей на двадцать минут, укрыв его байковым одеяльцем. Мой релакс от больничной суеты и шума.

Понежась, перекладываю кроху в кувез, киваю Михе, который дежурит у бокса, и возвращаюсь с Митяем на свой этаж. Несмотря на отсутствие ублюдочных сообщений, Дав не снижает охранный режим. Мы до сих пор так и не смогли выйти на след стрелка, преследующего меня. Ни одной зацепки, с какой бы стороны мы не начинали копать.