Трагедия развернулась на шестнадцатый день рождения Лерки. Отец сообщил, что у него давно вторая семья и он хочет развестись, а мать не рассчитала силу удара, убив предателя махом ноги. Суд дал ей двенадцать лет, чего не вынесла бабушка, свалившаяся от сердечного приступа прямо в зале и оставившая подростка сиротой.

Два года Скрипач учился жить с ограничениями во всём. Скудная еда, дешёвая одежда, отсутствие крутых гаджетов и клубных вечеринок. Казённая тюрьма, в которую он попал по вине темперамента родителей. Один не смог подобрать правильные слова, другая отказалась воспринять новость с пониманием и достоинством.

Поначалу Лерик пиздил всех, кто косо на него смотрел, потом стал выбирать гнильё и учить их жизни, а в семнадцать собрал команду и по ночам натаскивал пацанов по смешанным единоборствам. Тогда же он стал рисовать на всём свои ромбы, храня в секрете почему именно их.

Честно говоря, все мы думали, что Скрипач вернётся к своей привычной жизни. Квартира и деньги на расчётных счетах остались за ним. Но он пошёл следом за мной, решив стать солдатом удачи. Странный выбор для человека, имеющего стартовый капитал.

— То есть, мотивы у нас отсутствует, — заключаю я, протягивая руку за стаканом воды и морщась от прострела в спине. — Предположения тоже.

Меня перебивает трель входящего сообщения, и Ким откладывает нож, вытаскивая из кармана телефон. Он несколько секунд смотрит на экран и чертыхается на языке цыган.

— Мотивов нет, а новые угрозы есть, — прищуривается и дёргает верхней губой, демонстрируя клыки.

«Видел твоего ублюдка. Жалкий, беспомощный, дистрофичный. Таких в реальной жизни топят в ведре. Думаешь, охрана остановит меня?» — чёрным шрифтом отпечатано на белом фоне.

Рената

Как засыпала, так и просыпаюсь я от скучной информации, выдаваемой Боровом. Ощущение, что он читал всю ночь, увлёкшись теорией. Не уверена, что Саня вообще спал, охраняя моё спокойствие.

— Где ты взял эту дрянь, — сонно бурчу, откидывая одеяло.

— Спёр на складе, где нам выдавали личные вещи, выпустив из карцера, — лыбится Боров, бережно захлопывая книгу.

— Обои на обложку там же взял? — морщусь, всем видом показывая своё отношение к его пёстрому вкусу.

— Не, у Любки в столовой. Она как раз хвалилась бабам покупкой для спальни, а я попросил поглядеть и оторвал кусок.

— Фу, для спальни? — плечи передёргивает, стоит представить эту гадость на стенах. — Страшно предположить, какое постельное бельё у Любаши. О шторах лучше не думать.

— Да нормальное у неё бельё с занавесками, — тянет Боров и затыкается поняв, что ляпнул не то. — Наверное…

— А ты откуда знаешь? — упираюсь в него взглядом, не упуская феноменального признания, и закатываю глаза. — То-то я не могла понять, что за подмигивания между вами. Думала, у Любаши нервный тик или воспаление лицевого нерва.

— Не говори глупости, — Саня помогает сесть, натягивает на ступни тапки и несёт в туалет, осторожно ставя на пятачок из жёлтой плитки. — Некогда мне по спальням прыгать.

— Кто говорит о спальнях, — дразню его, закрывая дверь и повышая голос. — Любаня знойная и горячая барышня. С ней можно и в подсобке поскакать.

В ответ я слышу рычание и глухой удар в дверь, от которого вибрируют раковина и унитаз. Мне смешно, и я затыкаю ладонью рот, чтобы громким смехом не разозлить Борова ещё сильнее. Кто бы мог подумать, что наш здоровяк имеет влечение к пышным булочкам, покупающим пошлые обои в царство секса и сна.

Приведя себя в порядок, я щёлкаю замком, толкаю полотно и на мужских руках добираюсь обратно до кровати. На завтрак приносят противную кашу, кусочек омлета, хлеб и масло, и весь этот натюрморт размазан по одной тарелке. Саня берёт ложку, черпает без разбора содержимое и молча подносит его к моим губам, требуя съесть всю эту гадость.

— Сань, ты обиделся что ли? — отворачиваюсь, протестуя против отвратительной, полезной еды. — Да Любка замечательная. Только такая будет безропотно ждать мужика с задания и встречать его с поцелуем и с кастрюлей борща. Ну чего ещё надо?

— Правда? — по-детски доверчиво смотрит на меня Боров, и его жёсткие, грубые черты смягчаются, превращая хищника в нечто мягкое и уютное.

— Правда. И я за тебя очень рада, — улыбаюсь, спешно отгоняя тоску, разъедающую сердце. — У кого-то ведь должна быть настоящая семья.

Соглашаюсь на омлет и непонятный кофе, от души разбавленный смесью молока и воды, собираюсь попросить Саню отвезти меня к Андрюше и к Давиду, но мои планы нарушает врач с осмотром. У меня ощущение, что Пётр Ефимович живёт в больнице, находясь круглые сутки при больных.

— Как моя пациентка? Соблюдает постельный режим?

Не обращая внимание на Борова, доктор задирает мой халат, прощупывает кожу вокруг шва на животе, туже манипуляцию проводит с двумя ранениями на груди, довольно хмыкает и оборачивается к Сане.

— Подержите Ренату Артуровну хотя бы пару дней без физической нагрузки. Не позволяйте ей скакать по этажам, пока не начнут подсыхать свежие швы.

— Понял, — вытягивается в струнку Санёк, отдавая честь. — Все передвижения на руках и в кресле.

— Думаю, о поддержание постельного режима бесполезно говорить, — картинно вздыхает врач и порицательно качает головой.

— Спасибо, Пётр Ефимович. Я обязательно поберегу себя и буду осторожна, — обещаю ему, невинно хлопая ресницами.

Доктор выходит, прикрыв за собой дверь, а я сразу избавляюсь от одеяла и нетерпеливо трясу ногами в ожидание тапок. Саня кроет меня тяжёлым взглядом, обувает, поправляет одежду и выносит из палаты на зависть романтичным медсестричкам.

— Скажешь кому-нибудь про Любку, закопаю голой жопой в муравейнике, — шипит Боров, крутя мощной шеей по сторонам. — Поверь, хватит часа, чтобы ты потом не могла сидеть неделю и ещё год с ужасом вспоминала об этом приключение.

— Ну ты и садист, Александр, — прищуриваюсь, цокая. — Придётся ради жопы держать язык за зубами.

Саня пересаживает моё тело в кресло, находящееся у сестринского поста, и стоящая там девушка провожает нас осуждающим взглядом. Наверное, про меня здесь шепчется весь персонал, обвиняя в легкомыслие и разврате. Столько красивых парней, таскающих на руках и кормящих из ложки.

— Топора перевели в противоположное крыло, — делится новостью Боров, двигая в сторону выхода.

— Сначала к Андрюше, потом к Давиду. Я слишком долго не видела своего малыша.

Саня закатывает меня в лифт в тот момент, как мой телефон вибрирует от входящего сообщения. Створки закрываются, кабина делает плавный рывок и резко останавливается, погружая нас в полнейшую темноту. Несколько секунд звучит сигнал тревоги, включается аварийный, тусклый свет, но лифт продолжает стоять на месте.

— Без паники, — ровно произносит Саня, нажимая на кнопку с колокольчиком. — Это военный госпиталь. Нас быстро вытащат.

Пока в динамике раздаётся треск, я активирую экран. Моё сердце замирает, делает болезненный кульбит и проваливается вниз, оседая булыжником.

— Саш, — трясущими руками поднимаю аппарат и пихаю ему в ладонь. — Сделай что-нибудь.

— У Андрей Канарейка, так что успокойся и соберись, — строго приказывает он, поднося телефон к двери и отсылая сообщение кому-то из ребят. — Парней я предупредил. Они позаботятся о мальчишке.

Динамик оживает и женский голос объясняет, что отключение произошло во всех корпусах госпиталя и генераторы сейчас работают лишь на подачу электричества в операционные и реанимационное отделение. Нам придётся подождать пока перезапустят всю систему.

— А детские боксы? — кричу, сглатывая жуткий страх.

— Не волнуйтесь. Там встроенные аккумуляторы, позволяющие поддерживать работоспособность до двух часов, — информирует диспетчер, и я снова на грани потери сознания от облегчения.

Рената

— Ким отписался, — сползает на корточки передо мной Санёк, сжимая ледяную ладонь горячими, мозолистыми пальцами. — Инкубаторы гудят, врач и медсестра рядом. Канарейка с них глаз не спускает. Шаг вправо, шаг влево… А теперь ещё и Муха давит морально. Персонал, наверное, делает в штаны от такой компании.