— Успокоилась! — включает мужика Митяй, стискивая мою талию, отрывая от твёрдой поверхности и переставляя на скамью, обтянутую дерматином. — Не смей истерить, Балашова! С круглосуточной охраной я разберусь, а ты приведи себя в порядок, обуйся и поднимись к Давиду. Сидишь у него и не высовываешься. Леся тебя запустит. Поставленная задача ясна?

Годы муштры и опасность операций берут своё. Страх, оцепенение, паника увесистым булыжником сваливаются с груди и в голове моментально проясняется. Говорят, что бывших военных не бывает, тем более бывших спецназовцев.

Киваю, по инерции расправляя плечи и вытягивая в прямую линию позвоночник. Пока Канарейка на посту с Андрюшей ничего не случится, а мне нужно позаботиться о безопасности Дава. Анжиев беспомощнее младенца и не в состояние защитить себя. Кто знает, что торкнет в мозгу у сволочи, охотящейся за мной? Сейчас всё моё окружение под прицелом маньяка, затаившегося на тёмной стороне.

Я повторяю свой путь в обратном направление. Кое-как избавляюсь от халата и всовываю себя в спортивный костюм. До скрежета зубов бесит обездвиженная рука, и я стискиваю челюсть, сдирая бинты, чтобы натянуть на неё рукав. Резкая боль простреливает в ключице, темнеет в глазах и подступает тошнота. Сглатываю кисловатую слюну и упрямо тяну за ворот кофты.

Вспотев, задохнувшись от отдышки, на каком-то этапе израсходовав весь остаток заряда, доползаю до лифта и жму на пуск. Только сейчас, переработав адреналин, чувствую, как тянет и дёргает швы на груди и животе. Хочется согнуться, прислониться к стене и сползти на пол, но я должна выполнить приказ и добраться до объекта.

Звуковой сигнал оповещает о прибытии кабины и следом раздвигаются створки двери. Лифт уже набит народом, скептически глядящим, как я ввинчиваю в толпу и себя. На седьмом этаже выпускаю порцию людей, благодаря высшие силы, что на следующем выходить мне.

Медсестра по имени Леся, которую охмурил наш голосистый ловелас, шикает, поднося палец к губам, и выдвигает мне стул.

— Начальства не будет до четырёх, так что можешь побыть с мужем подольше, — шепчет она, наваливаясь на ресепшен и заглядывая за угол. — Если что, ты зашла сама.

Благодарю сообщницу, не тратя энергию на поправку о муже, цепляюсь за спинку стула и тащу его из последних сил, скобля по полу ножками. Зайдя в палату номер семь и поставив но́шу рядом с кроватью, я с болезненным стоном падаю на сиденье и дотрагиваюсь до ладони Давида. Почему-то она сухая, холодная, хотя Топор был обжигающе горячий всегда.

— Пока ты здесь лежишь, отказываясь просыпаться, всех парней запрятали в изолятор, я родила, а Канарейка договаривается о круглосуточной охране, потому что моего малыша грозятся убить, — выговариваю Давиду, сжимая его пальцы. — Всё рушится, Дав, вместе с твоей стеной. Мы не справляемся без тебя, так что возвращайся к нам.

Я с надеждой смотрю на него, но в его положение ничего не меняется. Даже ритм пульса не сбивается и не набирает скорость. Пустота вместо эмоциональной реакции. Словно Давида здесь нет, а передо мной лежит кукла.

— Бесполезно, Дав. Ты всё равно ничего не слышишь, — устало наклоняюсь и утыкаюсь в его предплечье лбом, закрывая глаза и сползая в темноту.

Рената

— Ты на всю жизнь запомнишь меня, русская сука, — ненавистный ублюдок хрипит надо мной, брызжа слюной и упиваясь моим унижением.

За несколько дней насилия у меня до такой степени всё повреждено, что я уже не понимаю, куда он в данный момент трахает. Сплошное мясо и нестерпимая вонь гниющей от грязи плоти. Газали тянет меня за волосы, пытаясь снять скальп, вбивается своим обрубком, поскуливая от удовольствия, и водит по спине холодным лезвием, надеясь выдавить мой крик.

Но кричать мне нечем. Свои связки я сорвала две или три ночи назад, когда выла на луну в очередной раз закапывая Дрона. Сейчас лишь безмолвно открываю рот и выпускаю немой вопль боли. Только по перекошенному лицу можно понять насколько сильно я страдаю, но тварь берёт меня сзади и не может зрительно удовлетворить своё садистское нутро.

Газали злится, что не слышит моих звуков, наматывает волосы на кулак, выгибая в немыслимой дуге шею, бьёт по рёбрам рукояткой ножа, а потом я чувствую, как расходится моя кожа под остриём резака, вспарывающего спину. Другая боль, нестерпимая, разрывающая, проникающая в кровь и пульсирующая по всему телу.

Бахрут замирает от получаемого кайфа и старательно выводит каждую линию, часто и шумно дыша. Я знаю, что он чертит там, уничтожая последнее, до чего не добрался ранее. Своё имя. Бахрут. Которое останется со мной навсегда. Если, конечно, парни успеют меня спасти…

Кажется, я теряю сознание и, зависнув на краю, ощущая лишь тепло крови, стекающей по бокам. Слышу, как она капает на пол и медленно смешивается с утоптанной почвой.

— Я закончил! — довольно кричит Газали, выпуская из хватки мои волосы, отталкивая и позволяя соскользнуть в лужу крови и, надеюсь, в чёрную дыру. — Можете развлекаться!

Меня подхватывают несколько пар рук, тянут в разные стороны, отвешивают оплеухи и удары посильнее, пока моё тело не начинает содрогаться в конвульсиях, а изо рта не пузырится пена.

— В неё вселился Иблис…

— Грязная…

— Больная…

— Дочь Шайтана…

— Нечестивая…

— Её нужно зарезать…

— Забить камнями…

— Отрубить ей голову…

Задушенный шёпот, наполненный суеверным страхом, проникает в кокон сплошной боли, и меня начинают охаживать ногами. Их цель переусердствовать с избиением, уничтожить, избавиться от заложницы, способной принести кучу проблем. Они догадываются, к какому подразделению я принадлежу, и не понимают решение Бахрута отказаться от денег и тащить меня за собой.

— Я отдал вам бабу развлекаться, а не убивать, — издалека каркает голос Газали и доносится единичный выстрел в воздух. — Бросьте её в яму и оставьте ведро воды.

Приземление на дно уже не чувствую. Я, наконец, проваливаюсь в темноту, где нет ни осязаемости, ни слышимости, ни течения времени. Там лишь благословенная пустота и краткосрочное спокойствие. Микроскопический кредит тишины, за который придётся заплатить огромные проценты.

Мои всплытия нетрезвые, затуманенные и постоянно тянет вниз. Жутко холодно, трясёт, но почему-то горит огнём спина. Её печёт, но этот жар совсем не приносит тепла. Пытаюсь двинуться с места, нащупать какую-нибудь тряпку, но даже мысли о шевеление приносят повсеместную боль. Ощущаю себя куском оголённого нерва, изрезанного и расщеплённого на волокна.

Наверное, так приходит долгожданный конец, и мне бы отпустить реальность, перестать бороться, цепляться за жизнь, взлететь в прозрачное небо и присоединиться к Андрею в общей свободе… Но кто тогда будет его хоронить? Эта мысль раз за разом накидывает на меня лассо и возвращает из невесомости обратно, где засасывает болотная жижа, терзает нескончаемая боль и больше нет сил терпеть.

– Держись, Блошка. Возвращаемся домой, — обволакивает теплом, и в влажное чавканье прорывается механический писк.

Открываю глаза и встречаюсь с потускневшей чернотой Давида. Он крепко сжимает мои пальцы своими и с паникой во взгляде смотрит на меня. «Что со мной? Где я?» — кричит весь его беспомощный вид, а на заднем фоне надрываются аппараты.

— Кто разрешил вам войти?! Выведите постороннего!

Палата наполняется суетой, криками, топотом, звяканьем приборов и грохотом отброшенного в сторону стула. Меня же заполняет надеждой и облегчением. Давид очнулся, осознанно посмотрел на меня и касанием к руке вытащил из кошмара.

— Не паникуйте. Сейчас я освобожу вам горло, и вы сможете самостоятельно дышать, — монотонно объясняет Даву женщина, склонившаяся над ним.

Следом до двери, где я прилипла к косяку не в состоянии пошевелиться, доносятся булькающие звуки, натяжный вдох, словно Аджиев с трудом наполняет лёгкие и глотает первую порцию кислорода. Хочется ему помочь, вкачать недостающее, сделать это за него, лишь бы он так не мучился.