— Пойдём, я познакомлю тебя с ещё одним сокровищем, — поднимаюсь и тяну отца на себя. Конечно, такой монолит хрен сдвинешь, но он сам послушно встаёт и идёт за мной.

Андрюшу уже выселили из инкубатора, и он сопит в прозрачной, пластиковой люльке, укрытый мягким, голубым одеяльцем, которое вместе с шапочкой купил Митяй. Я достаю малыша и потягиваю его Безрукову.

— Познакомься. Это твой внук, папа. Я назвала его Андреем в честь отца.

Папа неумело прижимает его к себе, и скупая слеза стекает по испещрённой морщинами щеке. Наверное, сейчас у Романа Алексеевича снова переворачивается мир и возрождается вера в схождение ангела.

— Он такой красивый, — сбивается и дрожит его голос. — Такой маленький и беззащитный. Я хочу всё-всё узнать о вас.

И я рассказываю. О приёмной маме, воспитывающей меня до пяти лет. Само воспитание я помню плохо, но та последняя шоколадка и снежная пыль навсегда остались в закромах памяти. Делюсь воспоминаниями о детском доме и о Дроне, защищающем меня. О том, как обрела такую необычную семью и потеряла любовь.

Странно, раньше мне было сложно говорить о плене, но не сегодня. Мой рассказ, перемешанный с солью, льётся потоком, очищая и освобождая душу. Пытки, насилие, издевательства — они остались там, в прошлом. Вместе с болью и бессилием.

Отец перекладывает внука в люльку и внимательно слушает, изредка задавая уточняющие вопросы. С гордостью смотрит, когда я дохожу до момента мести и смерти шестнадцать подонков. Вижу, как ему хочется обнять меня и сказать, что это его дочь, но он сдерживается, вцепившись пальцами в колени.

Я дохожу до покушения. Тогда Давид, не сомневаясь, закрыл меня собой и подарил новую жизнь. Тот день стал моим вторым днём рождения, как и первым для Андрюши. С похищением вопросов становится больше. Безруков устраивает настоящий допрос, обдумывает мои слова, что-то печатает на своём телефоне и снова спрашивает, требуя напрячь память и вспоминать каждую мелочь, кажущуюся незначительной.

Мы возвращаемся в палату, но прежде отец ставит у детского бокса двух мужчин в чёрном. Суровые, изрезанные, неподкупные, как их командир. Они вызывают чувство страха и вполне нормальную потребность бежать.

— Лишним не будет, — коротко обрывает мои возражения генерал, знаками давая указания своим людям. — Приглашай Давида. Пора работать.

Конечно же, с Анжиевым приходят все. Куда ж без Миши, не намахавшегося кулаками и без Митяя, играющего с ножиком? Безруков звонит кому-то и просит подняться. Через пару минут к нам присоединяется Николай — правая рука генерала. Мужчина лет пятидесяти, чем-то напоминающий нашего Кима. Такой же верткий, жилистый, шустрый, готовый влезть в любую задницу без смазки, только седина полностью сожрала тёмный цвет волос и глаза затянуты ртутным глянцем.

Мозговой штурм незаметно перетекает в ночное совещание под Любашины пирожки. Пётр Ефимович пару раз заглядывает, недовольно качает головой и, не дождавшись внимания, отмахивается рукой, ругаясь на самых недисциплинированных пациентов.

Давид выкладывает о своих наблюдениях, Ким подкрепляет его разведывательными данными, Митяй даёт характеристику на гуреевскую троицу, с которой он сталкивался чаще всех, Саня прорисовывает из памяти картину похищения.

Николай молча конспектирует услышанное, Безруков хмурится и иногда ругается на арабском себе под нос, а я не могу оторвать от него взгляда, до сих пор не веря, что у меня появился настоящий отец. Да, не в детстве, не когда я чувствовала себя брошенной и ненужной, но от этого в груди бьётся не менее сильно и глаза жжёт не слабее.

— Узнали, кто уничтожил семью Алмаза Рашитова? — интересуется Дав, чертя в блокноте стрелки и рами с приписками.

— Нет. Я передал это дело отделу внутренней безопасности, а сам отстранился от него из-за конфликта интересов. У меня на руках была искалеченная Алина, и мне пришлось взять отпуск и отстраниться от всего. Коля, конечно, ругался, но я не мог поступить по-другому на тот момент.

— А что за внебрачный сын и неизвестный дядя, вырастивший его? — спрашиваю вдогонку.

— Про дядю не знаю. Может быть, какой-нибудь брат по женской линии, — задумчиво трёт висок отец. — Алмаз не упоминал о родственниках бывшей любовницы. А с Касимом я был знаком. Скользкий тип. С душком. Он тогда хвостом бегал за Алмазом. Сопливый совсем, но гонора… Всё просил дать ему ключевое направление, при этом умудряясь обгадиться даже с мелкими поручениями. Не удивлюсь, если Рашитов благодаря первенцу сунулся в ту грязь, что уничтожила весь род. Но после бойни Касима я больше не видел. Думал, что он тоже закончил свой путь там.

— Похоже, что не закончил, — резюмирует Дав. — Более того, он почему-то увлёкся кровной местью, выбрав Блошку своей целью.

— Я разберусь с ним и со всеми остальными. Ресурсов у нас побольше, — обещает Безруков, поднимаясь и обнимая меня. — Мне нужно уехать на несколько дней, но я оставлю своих бойцов для защиты. Если временно пропаду с радаров, не волнуйся. Со мной будет всё в порядке. Давид, отвечаешь за мою дочь и внука головой. Я доверяю тебе.

Генерал и Николай уходят не прощаясь, а мы зависаем в странном состояние. Вроде, помощь пришла с сильной стороны, а неясность продолжает витать в воздухе. Недосказанность? Голод? Сожаление? Так чувствует себя ребёнок, познакомившийся с тётей и дядей, пообещавшими забрать его домой.

Давид

Безруков ушёл, парни тоже освободили палату, а я наблюдаю за Блошкой, мечущейся от окна до тумбочки. Она делает вид, что собирает вещи, но уже четыре раза сбегала за зубной щёткой, а вернулась с пустыми руками. Разволновалась, перевозбудилась и никак не может успокоиться, словно получила чрезмерный заряд энергии и не может его переварить.

— Остановись, — хватаю Ренату за руку и прижимаю к груди. — Он обязательно вернётся. Не для того, чтобы уйти, генерал тебя нашёл.

Её трясёт крупной дрожью, и радует лишь одно — нервное состояние вызвано встречей с отцом, а не очередным нападением. Со временем Блошка привыкнет что не одна, и не будет с недолюбленным голодом следить за Безруковым.

— Не могу понять, что со мной, — жалобно цепляется за футболку и поднимает голову, смотря на меня влажными глазами. — Слишком быстро… Я только узнала о настоящих родителях, и он прилетел. Кажется, я пытаюсь откусить больше, чем могу проглотить. У меня настолько противоречивые чувства, что становится страшно.

— Ты просто переволновалась и немного потерялась, — вытираю её слёзы и веду пальцами по контору скулы, завидуя им. Как же хочется проделать тот же путь губами, но Ренате сейчас не до меня. — Всё навалилось и смешалось. Выписка, переезд, волнение за Андрюшу, страх за нашу жизнь, знакомство с отцом. Потерпи. Завтра вернёмся домой, приготовим комнату для сына, займёмся покупкой всего необходимого, и ты успокоишься, найдёшь равновесие внутри.

— В твоих объятиях так спокойно и хорошо. Ощущение, что я уже дома, — шепчет Рената и тянется ко мне, обвивая шею руками.

Пальчики осторожно поводят по затылку, ероша короткий ёжик, рот приоткрывается в просящей вибрации, и я отпускаю себя, впиваясь в распухшие от слёз губы. Кажется, это мой первый настоящий поцелуй. Всё, что было до, весь опыт, полученный с множеством женщин за долгие годы, рушится и осыпается бетонной крошкой от первозданного удовольствия.

Трепеща, я врываюсь пятернёй в волосы, провожу растопыренной ладонью по спине и углубляюсь, выпивая слабый стон. Она так сладко звучит, что на мгновение я теряю связь с реальностью. Забываю о ещё слабой спине и о не расхоженных ногах, о незаживших ссадинах и синяках Блошки, о том, что мы в госпитале, и войти может кто угодно.

С жадностью сминаю её ягодицы, подхватываю под бёдра, рывком подтаскиваю на себя, отрываю от пола, делаю шаг и качаюсь, не сразу понимая, что не справляюсь с нагрузкой, взятой на себя. Моментально прошибает пот, скатываясь холодными каплями по вискам и вдоль позвоночника, схлопывается дыхание от прострелившей насквозь боли.