Я отключаюсь и, кажется, вот-вот сползу в темноту, но вместо черноты проваливаюсь в багровое месиво. Кровь толчками выплёскивается из меня, из Андрея, из Давида, из всех наших парней, из бокса с моим малышом, из стен и с потолка. Она стекает ручьями, сливается в поток и устремляется к выдолбленной в камне купели.

Из неё раздаётся вязкий всплеск, поднимается тело, обмазанное красной жижей, и в нём я чётко узнаю Бахрута, скалящегося кровавыми зубами. Он смеётся, широко раскрыв пасть, и указывает остриём ножа на меня, произнося на повторе всего одну фразу: «Ты моя. Ты моя. Ты моя».

Пячусь назад, соскальзываю на землю, скребу руками и ногами, пытаясь отползти, и кричу, вырываясь из ужасного видения. Вокруг пищат приборы, всё также распространяя противный звук, но он сейчас для меня как якорь, за который я цепляюсь, чтобы вынырнуть наверх.

— Ты стонала во сне, — зевая, произносит Митяй, выпрямляя ноги и потягиваясь на стуле.

— Кошмар, — сиплю и сглатываю сухость. Ощущение, что в рот насыпали песок и размазали по нёбу и языку. — Дай пить.

Канарейка буквально капает воду на дно стакана и протягивает мне, помогая приподнять голову. Хочется огрызнуться и ткнуть его в собственную жадность, но он тут же отвлекает меня от навязчивой жажды.

— Пока ты спала Давиду провели ещё одну операцию. Все пули вытащили, но прогнозы неутешительные. Ждём. Приходили безопасники. Доктор их отправил домой, запретив тебя беспокоить. И ещё вот, — Митяй протягивает мне телефон, где в маленьком окне тускло светится помещение с двумя прозрачными кувезами и малышами в них. — Наш слева. Смотри, какую я ему крутую шапку купил. Еле нашёл подходящего размера. Хоть садись и самостоятельно вяжи.

Я стараюсь рассмотреть свою кроху, но в таком масштабе и в жутком качестве невозможно что-либо различить. Верю, что купленная шапка крута, но пока оценить её не в состояние.

— Спасибо тебе, — глажу пальцем по экрану, и меня вдруг осеняет. Канарейка находится здесь один, разрывается между мной, малышом и Давидом, не отходит от нас, поселившись в больнице. — Мить, где парни? Почему они не приходят?

Рената

Канарейка напрягается и откашливается. Видно, что я затрагиваю не очень удобную и приятную тему, потому что он закрывается и начинает подниматься со стула, чтобы уйти от разговора. Дав мне говорил о каких-то учениях, где заняты ребята, о запрете покидать ими базу, но по поведению Митяя делаю вывод, что меня систематически обманывали.

— Что с ними? — впиваюсь в него взглядом, требуя правдивого ответа. — Я так понимаю, Давид мне всё время врал?

— Он не хотел тебя волновать, — виновато опускает глаза Митяй и вцепляется в угол простыни, нервно теребя его пальцами. — Ты была беременная.

— Теперь нет, — обрубаю его невнятное блеяние. — Рассказывай.

— Парни в изоляторе, — трагично вздыхает Митяй. — Сначала туда заселили Медведя с Мухой, а неделю назад отправили и Скрипача с Боровом. Инкриминируют им игнорирование и нарушение приказа. Сильно волноваться не стоит. Там максимум понижение в звании или увольнение из вооружённых сил, но наказать и продавить их морально решили по полной.

— Тебя почему не тронули? — выдавливаю, представляя, что чувствуют мужики. Потеря Дрона, запрет на месть, предательство со стороны начальства, которое сложнее всего переварить.

— Можно сказать, что повезло, — пожимает плечами Митяй, невесело ухмыляясь. — Я тогда подцепил какую-то дрянь и валялся в инфекционном отделение госпиталя. То есть, оказался непричастным к нарушению режима. Теперь от меня требуют письменное подтверждение того, что я был посвящён в сговор парней, но не смог доложить из-за слабости и высокой температуры. Представляешь, они хотят превратить меня в стукача и побольнее ударить по пацанам.

— Как тебя сейчас отпустили?

— Савицкий распорядился. Отправил шпионить, а заодно поддержать тебя, — Канарейка улыбается и заметно расслабляется, не столкнувшись с моей истерикой.

Когда я только пришла в команду, все приняли меня в штыки, несмотря на хорошие отношения в детском доме. Баба в отряде была им поперёк горла, особенно в роли снайпера. Мне открыто в лицо говорили, что моё место на кухне у плиты, а не в боевом подразделение. Приходилось кровью и по́том выбивать принятие и уважение к себе, как к полноправному члену команды.

— Не доверяет, — констатирую факт, подтягивая свободной рукой одеяло до подбородка. — Мить, достань мне одежду. Хочу сходить к сыну и к Давиду.

— Чёрт, — лупит ладонью себя по лбу Митяй. — Совсем не подумал, что ты голенькая лежишь.

— Ничего. Главное, малышу шапку купил.

Канарейка уходит, обещая вернуться в течение часа, а я беру телефон и снова пытаюсь рассмотреть свою кроху. Он такой мизерный, что инкубатор на его фоне кажется огромным. Рядом с другим ребёнком суетится медицинский работник, меняя памперс, пелёнку и что-то регулируя на приборах.

Я знаю, как назову сына, но из-за допотопного суеверия боюсь произносить имя даже про себя. Не сейчас, когда он беспомощный и неспособен самостоятельно дышать, когда шанс выживания не является стопроцентным.

Как и у Давида, прикрывшего меня собой. Вряд ли я перенесла бы столько пуль, слови их грудной клеткой. Те, что попали в моё тело, потеряли скорость, прошив насквозь Анжиева, и только поэтому не разворотили всё внутри. Страшно подумать, где бы я была, не успей Дав, не подставь свою спину перед дулом автомата.

На что я способна в порыве благодарности за спасение себя и сына? На всё, что попросит Давид, лишь бы он выжил. Кривой, хромой, лежачий — неважно. Я готова сесть к его ногам и заботиться о нём всю жизнь. Если понадобится, то таскать на себе и кормить с ложки. Справлюсь, потому что должна.

Из таких невесёлых раздумий меня выдёргивает щелчок открываемой двери. В проёме появляется врач, а за ним мужчина в строгом костюме. По выправке сразу могу сказать, что он прошёл военное обучение. Кабинетный работник, не забывший основы строевой подготовки. Возможно, ещё несколько лет назад козырял в форме с пагонами, но по выпирающемуся пузу и наросшему жирку видно, что предпочёл комфорт, кресло и бумажки.

— Рената Артуровна, рад, что вы в здравие и бодрствуете, — мужчина бесцеремонно сдвигает в сторону врача и строевым шагом пересекает палату. — Полковник Тополев Семён Аркадьевич. Мне необходимо задать вам вопросы о произошедшем на стоянке торгового центра. С какими целями вы с капитаном Анжиевым находились там?

— Посещали магазин для беременных, кафе и кинотеатр, — сдерживаю негативную реакцию на высокомерие зажравшегося борова, просиживающего штаны.

Пока полковник делает пометки в своём блокноте, доктор проверяет мой пульс, давление и кожный покров вокруг повязки, с укором посматривая на гостя. Тополев отвечает ему тем же, вынуждая тяжёлым взглядом оставить нас одних.

— Какие отношения у вас с Анжиевым? — в конец наглеет полковник, и я улавливаю то сальное чувство, которое проецируют многие мужики на блядей.

— Давид был другом семьи и моим командиром, — сжимаю кулаки и с вызовом смотрю на Тополева. — После смерти моего гражданского мужа он взял на себя заботу обо мне и ребёнке. Надеюсь, я удовлетворила ваше нездоровое любопытство к теме, абсолютно не относящейся к покушению.

— Соблюдайте субординацию, сержант Болошова, — багровеет полковник, оттягивая галстук и ослабляя его. Стояла бы я сейчас в строю, этот дегенерат заставил бы меня отжиматься, добавляя, что бабам место в койке, а не на плаце. — Мне лучше знать, что имеет отношение, а что нет.

— Я гражданское лицо, господин Тополев, — всё же взрываюсь, и детдомовское зверьё лезет наружу. — Так что оставьте свой приказной тон и задавайте вопросы по существу. Пули, предназначались мне, а капитан прикрыл меня собой. Займитесь поиском моих врагов, которых я могла заполучить только на спецоперациях.

— Смотрю, в плену вы понабрались спеси, госпожа Болошова, — зло цедит полковник, подаваясь вперед и нависая надо мной.