Успокоившись за самочувствие Дава, я делаю последний рывок прежде чем расслабиться и позволить себе отдаться боли. Онемевшими пальцами набираю Канарейку и хочу услышать хорошие новости. Кажется, мои последние силы были отданы уговорам врача и поднятием стула, чтобы поставить его у койки.

— Блошь? — из динамика раздаётся голос Митяя, и тревогой там не пахнет.

— Как Андрюша? — шепчу в трубку.

— Позвонил Савицкому, объяснил ситуацию и поделился подозрениями. Он обещал прислать круглосуточную охрану для всех вас и договориться о ней с руководством госпиталя. Пока подкрепление не прибудет, я присмотрю за нашим богатырём.

— Мне разрешили до утра побыть с Давидом, так что заходи как освободишься.

— Буду, — коротко обещает Митяй и сбрасывает вызов.

Я запуская программу для просмотра инкубаторов и любуюсь умиротворённым течением времени в боксе. На некачественной трансляции всё равно видно, как Андрейка мирно посапывает, сося большой пальчик и иногда подёргивая ножками. Позволяю себе отпустить напряжение и растекаюсь по неудобной поверхности стула.

Швы ноют и пульсируют, но это не та боль, что приносит страдание. Все живы, находятся под наблюдением профессиональных врачей и с каждым днём становятся сильнее и выносливее. Проходит часа два, монотонно озвученные датчиком сердцебиения, и я проваливаюсь в какое-то гипнотическое состояние. Вхожу в ровный ритм, закрываю глаза, отрешаясь от нудного дискомфорта.

Стук в аквариумное окно заставляет встрепенуться и подсобраться, чтобы повернуться и посмотреть туда. Боров, Муха, Скрипач и Медведь корчат рожи по ту сторону палаты и машут руками, как дикари. Подскакиваю, спотыкаюсь и заваливаюсь на Давида, испускаемого сдавленный стон.

— Твою мать, — шиплю, сдирая себя с него и параллельно осматривая возможные повреждения. — Прости неуклюжую клячу, Дав. Надеюсь, я не сделала тебе хуже.

Он лишь слегка морщится и продолжает ровно дышать, как будто только что я не придавила его к кровати всем своим весом. Поправив простыню, пячусь на цыпочках назад, чтобы не потревожить его сон. В коридоре попадаю в бурные приветствия и получаю поздравления.

— Мы только что от нашего пацана, — гудит Боров, осторожно обхватывая меня здоровыми лапищами за плечи. — Чур я буду его крёстным.

— Почему это ты? — отодвигает его Медведь и треплет мою макушку. — Блошка выберет меня, потому что я симпатичнее и добрее.

— Успокойтесь, парни, — разрезает их собой Ким, освобождая подход ко мне. Он ниже и субтильнее по сравнению со всеми, но силище в нём не меньше. — Единственный кандидат лежит за стеной, а нам довольствоваться ролью дополнительный отцов. Как Топор?

— Вышел из комы, но поговорить мы не успели, — отвечаю, позволяя себя аккуратно обнять и чмокнуть в лоб. — Ему вкололи снотворное, так что Дав проспит скорее всего до утра.

— А сама? — с волнение интересуется Ким, незаметно ощупывая целостность костей. — Сильно потрепали?

— Было и хуже, — пожимаю плечами и прикусываю изнутри щёку, стараясь не раскисать от простреливающей боли перед мужиками. — А вы здесь каким проведением?

— Старик вытащил из пансионата и прислал сюда, — весело улыбается Скрипач и отвешивает клоунский поклон. — Свободных людей не нашлось, а мы совсем зачахли от затянувшегося отпуска. Будем заботиться о вашей безопасности. Ни одна тварь не посмеет подобраться к вам.

— Можно спать спокойно, — в ответку растягиваю губы и поднимаю руку, цепляясь за рукав Кима, стоящего ближе всего. Кружится голова, и, кажется, осталось ещё чуть-чуть до моего виртуозного падения. — Отвези меня домой.

Кабан подаётся вперёд и успевает поймать моё тело до того, как я некрасиво расползусь по полу. У парней веселье резко сменяется беспокойством, а Муха сжимает запястье и отсчитывает пульс, грозно сведя брови над переносицей.

— Этаж, палата, — басом бьёт Санёк, разворачиваясь и направляясь со мной к лестнице.

— Шестой, вторая справа, — выдыхаю, сглатывая тошноту, вызванную вертолётами.

— Дура ты, Блошка, — плавно спускается по ступеням и с укором смотрит на меня. — Когда уже научишься заботиться о себе. Всё скачешь, скачешь, никак не наскачешься.

— Я больше не буду, — откидываюсь на его мощное плечо и падаю в разверзнутую пропасть.

Рената

Я просыпаюсь от басовитого гудения, читающего что-то о характеристиках и техническом оснащение техники, поставляемой в вооружённые силы разных стран. Мощность движков, калибр стрелкового оружия, проходимость и толщина брони не самая лучшая информация для доброго утра.

— Сань, ты издеваешься? — сиплю пересохшим горлом и поворачиваю к нему голову. — Девочки предпочитают сказки. На крайняк любовные романы.

— Ты не девочка, судя по выражению твоего лечащего врача. Он назвал тебя вредителем, не ценящим его работу, — отчитывает меня Боров, откладывая на тумбочку увесистый талмуд, обёрнутый куском обоев в зелёную полоску и с малиновым вьюном по ним. Интересно, где Санёк взял такое весёленькое безобразие, совсем не сочетающееся с серьёзным содержанием. — Так что, как вредоносная единица, слушай и мучайся от головной боли.

— Вижу, моя непослушная пациентка отошла от наркоза, — спешит ко мне доктор, натягивая на ходу перчатки. — Что прикажете делать с вами, Рената Артуровна? Привязать к кровати и кормить из ложки пока окончательно не затянутся швы? Мне пришлось шить вас заново после того, как всё отделение искало вашу персону чуть ли не с собаками.

Только сейчас замечаю, что я под одеялом опять голая, одна рука зафиксирована бинтами к телу, а в другой катетер с подсоединённой капельницей. И, судя по всему, за окном совсем не утро, а поздний вечер или ночь.

— Простите, — покаянно хриплю, виновато подняв глаза. — Можно мне водички?

— Два-три глотка, — позволяет он, осторожно сдвигает перевязку на груди, а после отсоединяя капельницу. — Утром можете позавтракать, а сегодня хорошо бы поспать. Снотворное или сами?

— Сама, — некрасиво зеваю за невозможностью прикрыть ладонью рот. — У меня тут такой нудный чтец, что любого усыпит без медикаментов.

— Хорошо, — с треском стягивает перчатки врач и кивает Борову, о чём-то с ним переговариваясь взглядом. — Надеюсь, на утреннем обходе увижу вас в кровати и с целостной экипировкой.

Он уходит, тихо прикрыв дверь, а я судорожно пытаюсь вспомнить то, что последовало после моей сдачи обстоятельствам. В памяти отпечатался только наш спуск по лестнице и укоризненный бубнёж Сани. Потом провал и во времени, и в голове.

— Что произошло? — интересуюсь у Борова, сделав разрешённые три глотка воды. С раздирающей сухостью не помогло, но голос скрипеть стал чуть меньше.

— Когда я принёс тебя в палату, твой спортивный костюм щедро пропитался кровью. Этот дрыщ в белом халате так рвал голосовые связки, что у меня повредились барабанные перепонки. Представляешь, ни один взрыв в ближайшем диапазоне не принёс столько разрушения, сколько местный узурпатор со скальпелем.

Из нашего здоровяка прёт такой поток обиды, что мне становится смешно. Правда, бурные эмоции даются тяжело, поэтому я хрюкаю в нос, лишь бы не добавить работы заботливому доктору.

— И ничего смешного, — раздувает ноздри Санёк и шумно выпускает раздражение с воздухом. — Ты-то висела в обмороке, как кисейная барышня восемнадцатого века, а я рисковал быть не только облаянным, но и побитым.

— Ты? Побитым? — дёргаю бровями, показывая своё наигранное удивление.

— У меня три пунктика, Блошка, — невозмутимо заявляет он. — Я не бью женщин, детей и убогих.

— Ладно, — закрываю тему с моим провалом. — Дай хоть одежду, рыцарь.

Боров помогает упаковать мою тушку в халат, резво застёгивает толстыми пальцами мелкие пуговицы, укутывает в одеяло и даже сооружает из спутанных волос растрёпанную гульку, делая меня похожую на луковицу. Саня твёрдый, непробиваемый, мощный и местами чрезмерно жёсткий, но сейчас из всех щелей сочится такая нежная забота, что у меня в глазах скапливается влажное умиление.