— Ты стреляешь, когда есть необходимость. Для защиты членов команды, — рублю, не скрывая злость. — Они делают это по приказу, независимо от обстоятельств. Как роботы с заложенной программой. Если бы я не пригрозил им смертью от ваших рук, Рената навечно осталась бы на том утёсе. Скорее всего, вместе со мной.

— Так может они пытаются закончить операцию? — предполагает Боров, подаваясь вперёд. — Давай я этого раненого прессану немного.

— Не быкуй, Сань, — торможу его. — Савицкий вывел её из-под удара, уволив. У них наверху свои тёрки. Он, наверняка, договорился о неприкосновенности отряда, иначе предупредил бы меня. Но я ему всё равно позвоню. Ерунда какая-то происходит. Надо чтобы старик со своей стороны проконтролировал.

— Я всё же присмотрю за соседом, — угрожающе хрустит кулаками Боров. — Мало ли…

— Знакомая сиделка, — нарушат наше совещание хлюпкий мужичок с козлиной бородкой и с массивными очками на крупном носу, улыбаясь Саньку. — Никак нашлась вторая половинка моей неуловимой Ренаты Артуровны.

Улавливаю только произнесённую принадлежность Блошки к этому сморчку и глаза застилают кровавые шоры. Хочется вскочить, накрутить ворот халата на руку, вмять лбом поглубже в глазницы окуляры и крикнуть, что Рената моя.

Но я сглатываю солоноватый привкус, моргаю несколько раз, смахивая пелену, и запираю внутри садистский порыв раскрошить кости черепа и смешать их с фаршем бывшего лица. Меня хорошо научили держать себя в руках и не выпускать на свет свои эмоции.

— Давайте знакомиться, — поворачивается ко мне докторишка. — А вы, молодые люди, оставьте нас, пожалуйста.

— Ребят, отдохните пару-тройку часов, — отпускаю парней. — Потом смените остальных.

Мне охрана не нужна. Как только меня перевезли из реанимации и позволили одеться, я потребовал у Скрипача свой кольт и положил его под подушку. Так я ощущаю уверенность, зная, что могу за себя постоять.

— Пётр Ефимович, ваш лечащий врач, — представляется мужичок, пододвигая поближе к кровати стул и садясь на него. — Как себя чувствуете, Давид Русланович? Слабость, зуд, беспокойство, головокружение, другой дискомфорт?

— Хорошо, — киваю, давя его взглядом, но он так увлечён изучением моей карты, что совсем не ведётся на страх. — Есть беспокойство по поводу самостоятельного передвижения. Мне никто не может ответить на один очень важный вопрос. Смогу я ходить?

— Понимаете, — встаёт доктор, откидывает с ног одеяло и проводит по ступням концом ручки. Видно, мне повредили какую-то цепочку в нервном сплетение, потому что он уже сел, а до моего мозга только доходит сигнал щекотки. — Вам сейчас никто не скажет. Моя задача проконтролировать послеоперационное восстановление, чтобы мы избежали развитие сепсисов и других неприятных вещей, а уже после меня вами займутся специалисты неврологии и ортопедии. Поверьте, если есть хоть малейший шанс поставить вас на ноги, они это сделают.

— Я только что почувствовал щекотку, но с опозданием, — с надеждой делюсь своими ощущениями.

— Давайте не будем бежать вперёд паровоза, Давид Русланович, — качает головой врач. — Ампутанты тоже часто чувствуют зуд отсутствующих конечностей. Вы взрослый и умный человек. Не надо зацикливаться на эфемерных ощущениях. Сейчас главное слушать рекомендации врачей и работать, работать, работать. Ждём, пока сойдёт отёчность, сдавливающая позвонки и нервные окончания, а потом смотрим и делаем прогнозы.

Докторишка осматривает швы, с лёгкостью для своей комплекции переворачивая меня на бок, проверяет катетер, меряет давление, вписывает показание в карту, кивает и идёт на выход.

— Да, — останавливается и многозначительно смотрит на меня. — Вы бы сказали своей супруге, чтобы она поберегла себя. Всё бегает, бегает. Вчера пришлось заново шить. Ну куда это годится.

— Я поговорю с женой, — подчёркиваю последнее слово и посылаю сморчку убийственный взгляд, чтобы остерегался называть Ренату своей. — И мои бойцы за ней присмотрят.

— Хорошо. Пришлю к вам медсестру с капельницей. Гемоглобин надо поднимать.

Дверь за ним тихо прикрывается, и я закатываю глаза. Поактивничал совсем ничего, и уже клонит в сон. Ручка двери приходит в движение, заставляя меня напрячься и просунуть ладонь под подушку, обхватывая рукоять револьвера.

— Вернулся, капитан, — прокатывает по стенам командный голос Савицкого. — Пришлось обращаться к старому другу, чтобы он подштопал тебя.

— Генерал, — приветствую его, отпуская рукоять и протягивая ему руку. — Благодарю за беспокойство. Хотел вам звонить.

— Проблемы? — профессионально сканирует палату на возможные жучки и занимает опустевший стул.

— Они не заканчиваются. Вместо этого нарастают как снежный ком, — отвечаю и подтягиваю повыше подушку. — Здесь нарисовался отряд Гуреева, который посылали за Болошовой. Есть идеи?

— Я говорил с Гуреевым, когда пришёл этот приказ. Он клятвенно заверил, что формулировка была «обеспечить безопасность Газали», а не ликвидировать твоего бойца. Ему незачем врать, так что расслабься. Его снайперы не при чём. Их появление в госпитале лишь стечение обстоятельств. Здесь больше похоже на личную месть. Не был ли Бахрут под колпаком спецслужб, я подумал бы на него, а так… Попробуйте пробить родственников убитых, тех что застрелила Болошова. Может, вылезет что-нибудь интересное.

Рената

— Ну что, Рената Артуровна, идём на выписку? — удовлетворённо улыбается Пётр Ефимович, подписывая бумажки. — Швы чистые, затягиваются хорошо, анализы отличные. Пора домой.

Две недели я жила между детским отделением, палатой Давида и выполнением рекомендаций врачей. По совету детской медсестры, пускающей меня иногда в бокс и позволяющей менять Андрюше памперс, пока не видит начальство, я стала сцеживаться и пить чай для лактации.

«Твой малыш окрепнет, научится сам сосать, а тут полезное молочко», — твердила она, показывая, как разминать грудь.

И я ответственно старалась, по часам наполняя бутылочки и до синяков натирая вымя, цедя противное пойло и пропивая витамины. Кажется, с заботой о будущей пользе, Андрюша чувствует моё участие и активно борется за существование. А тут меня выписывают, и он остаётся бороться один.

— Пётр Ефимович, а как же мой ребёнок? Как я оставлю его? — вцепляюсь себе в запястье, царапая кожу.

— Чего ж вы так разволновались, Ренаточка. Будете навещать в часы посещения, а через месяц-полтора при благоприятных прогнозах заберёте малыша домой.

— Может оставите меня ещё на чуть-чуть? — умоляюще взираю на него, надеясь задержаться здесь как можно больше.

— Не получится, Рената Артуровна, — качает головой и берёт меня за руку доктор. — Из реанимации спускают пациента. Ждут лишь отмашки, что койка свободна.

— И чего мне делать? — опускаюсь на кровать и борюсь с головокружением, накрывшим от бессилия.

Парни всё время были на страже, охраняя и меня, и Андрюшу, но выпустить контроль и спокойно спать дома я не могла. В моей голове истерично бьются мысли в поиске решения, но ни одна из них не складывается во что-то приемлемое.

— Прежде всего успокоиться, собрать вещи и не забыть зайти к мужу, — шутливо произносит он и спешит ретироваться прежде, чем я снова начну канючить.

Врач сбегает, но его последние слова продолжают звенеть в ушах. Муж. Вся надежда на него, и я несусь в уборную за полотенцем и предметами личной гигиены, на ходу кидая в сумку скудные пожитки. С лёгкой руки реаниматолога нас считают здесь супругами, что даёт мне неограниченный допуск в палату к Давиду.

Мы не опровергаем, а наоборот поддерживаем версию, позволяя сотрудникам больницы романтизировать нашу историю. Между нами такая сильная любовь, что Дав закрыл меня своим телом, не раздумывая пожертвовав собой.

— Давид, — влетаю к нему в палату, практически сбивая с ног Канарейку, топчущегося рядом в коридоре и льющего мёд в телефонный динамик. Скорее всего, договаривается о быстром перепихоне в перерыве между дежурством у Андрюши вместо того, чтобы отдохнуть. — Меня только что выписали и попросили на выход. Свободных мест нет, а койку нужно срочно освободить.