— Олег Евгеньевич, — набираю Савицкого и слышу его заспанный, недовольный голос. — У нас проблемы с полицией. Адрес отправлю в сообщение.

Рената

Первое, что я вижу, открыв глаза, это потрескавшийся, но вполне чистый потолок, отвратительные зелёные стены и врача в шапочке и в пижаме, сливающейся по цвету с зеленью краски. В руке игла с капельницей, ставшая такой привычной в последнее время, к лицу прижимается кислородная маска, на пальце прищепка, считывающая пульс и сердцебиение. Кажется, я уже сроднилась с беспомощным состоянием и с койкой, пропахшей хлоркой и лекарствами.

— Доктор, где я? — сдвигаю маску, чтобы сформировать внятную фразу. — Что со мной? И как сюда попала?

— Вы в областной больнице, милочка, — отвечает по порядку мужчина. — У вас ушибы внутренних органов и пневмония. А привезли вас сюда шутники, размахивающие оружием. Представляете, перепугали весь мой персонал. Захарыча даже пришлось отпаивать спиртом после встречи лоб в лоб с террористами.

И врач рассказывает со слов охранника, как тому чуть не прострелили ногу за то, что он доблестно защищал покой пациентов и отказался пускать на территорию отпетых уголовников с пистолетами. Если бы не посттравматический синдром, развившийся на фоне аварии пятнадцать лет назад, он бы им дал отпор и показал, что значит связываться с сотрудником ЧОПа «Гроза».

Мне бы оценить простоту Захарыча и общительность пожилого доктора, но вопросы только множатся, и главный из них про Андрюшу. Что за клоуны меня привезли? Как мне добраться до моего госпиталя?

— Давно я здесь? — прерываю его душевную беседу, наполненную комическими вздохами.

— Позавчера ночью поступила, — надевает мне маску обратно. — Кстати, те шутники сидят под дверью всё это время. Как выпустили их из полицейского участка, так и поселились здесь. А тот, что самый страшный, постоянно разбирает и собирает свою пуколку. Уборщица со шваброй обходит их по дуге и капает в чай валерьянку.

— Позовите. Мне нужно узнать о сыне, — шевелю губами, отчего пластик на наморднике потеет.

— Только недолго, — по-отечески похлопывает меня по руке врач и выходит, слегка ссутулившись.

Раздаётся грохот, словно что-то врезалось в дверь, а потом в проёме появляется странная конструкция, за которую держится Давид. Обеспокоенность на его лице сменяется облегчением, тёмные круги под глазами будто светлеют и рассеиваются под лучиками радости.

— Напугала ты нас, Блошка, — сипит Давид, довольно резво передвигаясь с помощью недоделанной лесенки. Садится на стул и сжимает мою ладонь своей, утыкаясь в неё лбом. — Я чуть с ума не сошёл. Какие только мысли в голову не лезли.

— Как Андрюша? — боюсь, но всё же задаю вопрос. Мне страшно услышать, что его не успели спасти, и похитители сотворили с ним худшее.

— Наш мальчишка молодец. Даже не простыл после прогулки, — с гордостью заявляет Дав, отрываясь от руки и с сожалением рассматривая меня. — Ждёт тебя. Я тоже жду. Старик порекомендовал привязать тебя к себе, и я собираюсь воспользоваться его советам.

— А с парнями что? С Митяем? С Саней? — в горле щемит и подступают слёзы. Это же я отправила Санька в ловушку, и он пострадал. Если не умер…

— Канарейка уже девок тискает, а от Борова Любаня не отходит. Потеряли бойца. Взяла его баба в оборот. Женит, скорее всего, как только поставит на ноги.

С облегчением выдыхаю и закрываю глаза. Рот устал говорить, веки устали моргать, грудь с трудом пропускает воздух, всё тело болит. Знакомое состояние, которое тесно сплелось с моей жизнью. Дав что-то говорит, говорит, и меня накрывает спокойствием, которое материализуется только рядом с ним.

— Хочу к Андрюше, — кажется, говорю про себя, проваливаясь в сон.

— Договорюсь с реанимационной перевозкой. По-другому тебя сейчас не дадут забрать, — глухо доносится голос Анжиева, мелодично складываясь в колыбельную. — Правда, можно привлечь Медведя, но, боюсь, второго показательного выступления персонал не выдержит.

В следующий раз я просыпаюсь от тряски и гудения. В руке игла с капельницей, на пальце прищепка, а потолок с трещинами и зелёные стены, вгоняющие в депрессию, сменились на белый пластик машины скорой помощи.

— Через двадцать минут будем на месте, — ставит меня в известность неловко улыбающаяся девушка. — Я подрабатываю в центре помощи женщинам, пострадавшим от домашнего насилия. Давайте оставлю вам контакты.

— На меня напали, — зачем-то оправдываюсь я.

— Простите. Вас сопровождают такие грозные мужчины. Я подумала…

— Не стоит, — растягиваю губы и морщусь от боли. — Мои мальчишки самые добрые и заботливые. Они никогда не обидят женщину.

Давид настаивает, чтобы меня определили на наш старый этаж в его палату. Пётр Ефимович орёт, что у него хирургия, а не пульмонология, но разве можно Анжиева переубедить. Стоит Петру увидеть моё разукрашенное лицо, как он сразу сдаётся, осуждающе качая головой.

— Допрыгалась, неугомонная, — его слова на фоне возмущённого дыхания. — А вы куда смотрели. Муж ещё называется.

В результате я лежу на той же кровати, где провела последние дни, а Ким на протяжение часа работает держателем своего телефона. Сначала я долго смотрю на бокс с Андрюшей, глупо кривя рот в подобие улыбки и обливаясь слезами, потом по видеозвонку долго извиняюсь перед Саней, хлюпая и вытирая рукавом сопли.

Он бледен, обескровлен, измучен болью и лечением, но в его взгляде появилась какая-то мерцающая теплота, особенно когда он смотрит поверх экрана. Знаю, что там Любаша, взявшая отпуск и отходящая от него только для готовки борщей и пирогов, перепадающих и Канарейке.

Митяй приходит ко мне сам, стойко держась прямо, но сжимая побелевшие губы от малейшего движения. Он чувствует себя виноватым за недосмотр и похищение Андрюши. В его глазах столько вины, будто он сам вынес и отдал малыша убийце.

— Блошь, ты же знаешь, я же жизнь за пацана готов отдать. Он же мне как сын, — с пылом заверяет Митяй, ища во мне проблески прощения.

— Ты не виноват, — шепчу, и эмоции со вкусом соли снова берут вверх. — Хорошо, что тебя не убили. Я бы не перенесла ещё одной потери.

Только после этого Канарейка позволяет себе сесть и расслабляется, но сразу подбирается под серьёзным взглядом Давида.

— Расскажете, кто стоит за всем этим дерьмом? — обращается Митяй к Даву, привычно нащупывая нож и проходя пальцами по лезвию.

— Там мутная история. Я сам не могу пока разобраться, — хмурит брови Анжиев, подтягивая ноги и облокачиваясь спиной на стену. — Группа захвата идентифицировала бойцов из различных подразделений. Трое совсем сырые, не знающие ничего. Им сказали охранять объект. Они и охраняли. Тех, что были в подвале, пришлось уничтожить. Один из знаменитой троицы. Шамиль. Именно он воспользовался своим телефоном и позволил его запеленговать. Второй из подразделения, подчиняющегося нашему старику, так что я окончательно запутался. Удобно было бы обвинить Дахеева и Гуреева, но кроме Шамиля другие не их.

— Всё из-за моего настоящего отца, — признаюсь, давая почву для размышлений. — Безруков Роман Алексеевич. Опальный генерал, насоливший и правительству, и бандитам.

Давид

Рената рассказывает историю о якобы настоящих родителях, и только после этого выдаёт информацию о не представившемся ублюдке, организовавшем всё, что постигло Блошку с последнего задания. Плен, насилие, издевательство, покушение на убийство, похищение — всё это тянет на мучительную смерть для твари, посмевшей поднять руку на мою женщину.

Она уже принимает меня, хоть и не рассматривает в роли своего мужчины. Ничего, я терпелив. Столько лет держался, насыщаясь лишь рабочими встречами и тренировками. Если я ещё думал отступить, не зная, смогу ходить или нет, то, сделав первый шаг, отбросил все сомнения к чёрту.

— Ты уверена, что твой отец жив? — уточняю для более обзорной картины. — Сколько ему должно быть сейчас? За семьдесят?