Второй оказался умнее всех и нанял профессиональную охрану. Четыре дня он ходил окружённый шкафами и постоянно оглядывался назад. Страх оказался сильнее пули, остановив его сердце во время еды. Охранники? Они ничего не успели предпринять. Лишь вызвали скорую и чесали затылки, наверное, не получив инструкции на такой финал.

— Там есть в чём поковыряться, — возвращает меня голос Кима назад, покрывая прошлое пылью. — У одного брат входит в вооружённую группировку, у второго отец ещё в здравом уме. Этого, думаю, надо вычеркнуть. Он опозорил семью, и от него отказались. Думаю, родственники наоборот рады, что избавились от клейма.

— Айли Харуджи тоже, — присоединяюсь я к обсуждению. — Он умер сам. Сердечный приступ. В оптику видела.

Давид

— Твою мать! — злюсь, подтягивая на брусьях бесполезное тело и пытаясь по движущейся ленте переставлять конечности. — Сколько можно заниматься хернёй?

Вроде как чувствительность постепенно восстанавливается, и я уже в реальном времени ощущаю касание к ногам и могу пошевелить пальцами, но сил подняться на них и простоять хоть секунду совсем нет. Как будто у меня внутри переломился стержень, и мои конечности стали как у гуттаперчевой куклы.

— А что вы хотите, Давид Русланович? — разводит руками Илья, занимающийся моей реабилитацией. Неплохой специалист, особенно когда дело доходит до массажа. Пока он мнёт мои кости, я вою и матерюсь, уткнувшись мордой в дыру стола. — У вас повреждён позвоночник. Нужно работать с мышечным каркасом, чтобы восстановить кровеносное снабжение и встать на ноги. Ещё хорошо бы вам походить к психологу. Основные проблемы у нас в голове.

Возможно, Илья прав, но в моей голове сейчас только нерешаемый ребус, касающийся Блошки. Долбанный писарь пропал и перестал отправлять сообщения, словно залёг на дно и готовится сделать очередной шаг. Всё, за что мы цепляемся, приводит нас к пустоте и ни на миллиметр не приближает к разгадке. Всех, кого мы проверяем, либо мертвы, либо находятся в такой жопе мира, что оттуда им сложно добраться до Ренаты.

Я долго думал, анализировал и пришёл к выводу, что нападение в торговом центре было организованно изнутри, а не дистанционно чёрте откуда. Нас профессионально вели и слишком быстро подсуетились с машиной, оружием и стрелка́ми.

Я почти уверен, что это личная месть, завязанная на ненависти или крови. Только кто? Кому могла так круто насолить детдомовская девчонка, видевшая в своей жизни лишь нищету, казённые, ободранные стены и армейскую муштру. Она даже толком на свободе пожить не успела, тем более нажить врагов, способных так жёстко бить.

— Моей голове никакой психолог не поможет, — отмахиваюсь от предложения Ильи и перехожу на дыхательную гимнастику. — Мне бы встать быстрее и перестать ощущать себя бесполезным дерьмом, не способным самостоятельно до толчка добраться.

— Встанем, — уверенно заявляет Илья, поправляя мне посадку плеч и шлёпая между лопатками, чтоб я вытянул позвоночник и выгнул больше грудь. — Через полгода по стадиону на территории будем бегать.

Я закашливаюсь, подавившись воздухом и озвученными временными рамками. У меня нет шести месяцев, чтобы торчать здесь, пока Блошке с сыном угрожает опасность. Я должен выйти отсюда через три недели, и, желательно, неся Андрюшу на руках.

Лёд тронулся и Рената больше не шарахается от меня. Более того, не выдёргивает руку, когда в процессе спора я сжимаю её в ладонях, чаще улыбается и иногда смеётся над моими шутками. Конечно, это не зарождающаяся любовь, а всего лишь благодарность, но на ней и на уважение можно построить крепче дом, чем на вспыхнувших эмоциях.

— Илюх, нужно ускорить процесс, — смотрю на него строго, восстановив дыхание. — Вернёшь мне ноги за двадцать дней, проси чего хочешь.

Илья чешет в задумчивости затылок, осматривает зал идёт к небольшой двери, скорее всего ведущей в подсобку. Погремев там чем-то, что-то уронив и смачно выматерившись, он издаёт невнятный крик, похожий на ликование, и вытаскивает металлическую конструкцию, похожую на сервировочный стол с оторванной столешницей.

— Ходунок или, как мы его называем между собой, выдавая торопыгам, бегунок. Упираетесь руками в эти перекладины, подтягиваете себя, фиксируетесь в устойчивом положение и переставляете перед собой. Не особо быстро, но зато самостоятельно, — весело замечает. — Завтра начнём.

Мы прогоняем до конца программу сеанса реабилитации, и Скрипач забирает меня, выталкивая ненавистную коляску. Пока мы едем от лифтов по коридору, Лерик делится последними новостями. Как я и предполагал, проверка окружения Багрута ни к чему не привела. Остаётся лично он, либо неизвестное лицо, по каким-то причинам записавшего Блошку в кровные враги.

— Капитан? — отвлекает от мыслей знакомый голос, и я отрываюсь от созерцания обшарпанного напольного покрытия, поднимая глаза.

Дорогу нам преграждают трое из ларца, занимающиеся ликвидацией по приказу. Их тоже пришлось вычеркнуть из списка, так как никаких зацепок и подозрительных контактов найдено не было. Шамиль и Георгий такие же детдомовские, как и мы, только отбывали срок в другом учреждение. Артёму повезло больше. Отец погиб, дослужившись до майора, когда пацану исполнилось два года, но осталась мать, которая вырастила сына, дав ему внимание, заботу и материнскую любовь.

— Не ожидал тебя увидеть в таком состояние, — теряется Артём, сдвигается вправо и толкает Шамиля, смотрящего хмуро из-под густых бровей. — Слухи доходили о стрельбе, но я не думал, что всё так серьёзно.

— Ерунда, — отмахиваюсь. — А вы какими судьбами?

— За бойцом своим заскочили, — шлёпает блондина по спине Артём. — Гера подлатали. Пора в строй.

Наверное, я предвзято отношусь к этой троице, и вряд ли когда-то смогу простить. Они держали Блошку на прицеле и готовы были пустить в неё пулю, поэтому в моём списке стоят в категории врагов. Конечно, я не собираюсь сворачивать им шеи и перерезать глотки, но к Ренате с сыном не подпущу.

— Сейчас ещё к нашей героической подруге зайдём и на базу, — трясёт пакетом с фруктами он.

— Ренате нельзя яблоки с апельсинами, — поддерживает моё отношение Скрипач. — Да и на пустую болтовню у неё нет времени. Девчонка разрывается между ребёнком и будущим мужем.

На последней фразе я, кажется, раздуваю грудь, чтобы ни у кого не оставалось сомнений, кто этот будущий муж, Гера удивлённо вскидывает брови, Шамиль на мгновение разевает рот и смотрит на старшего, а у Артёма что-то проносится во взгляде, но он сразу навешивает искусственную доброжелательность на лицо.

— Поздравить надо Ренату со скорой свадьбой, — не сдаётся гуреевский, растягивая губы в широкой улыбке и показывая все тридцать два зуба.

— Молодец. Не растерялась, — вторит ему Шамиль, ухмыляясь.

— Держитесь от неё подальше, — угрожающе цежу, приподнимаясь и выпуская из рук подлокотники. — Не смейте приближаться к моей жене.

Рената

— Эй, эй! Ты чего, командир? — слышу, выруливая из-за угла, и вижу взрывоопасную картину.

Скрипач, набычившись, перегораживает проход. Перед ним в той же рокировке стоит!.. Давид. Правда, его покачивает, и согнутые колени ходят ходуном, но кулаки угрожающе сжаты, а спина агрессивно прямая. И направлена эта агрессия на старых знакомых, мелькающих здесь иногда.

Последний раз я виделась с Артёмом на выходе из лифта с неделю назад. Мы столкнулись, хотя, я уверена, он мог успеть отступить и предотвратить контакт. После вежливое перекидывание фраз.

«Как дела?»

«Хорошо».

«Как малыш?»

«Растёт».

«Не болейте».

«Постараемся».

«Поправляйтесь».

«Спасибо».

Вполне добродушное, уравновешенное общение двух случайно встретившихся не один раз людей, и от этого позиция моих друзей в данной ситуации выглядит неправильно и подозрительно. Что делить членам двух отрядов, никак не пересекающихся в рабочей сфере?