Уволили без права восстановления? Закрыли выезд из страны? Лишили права довести месть до конца? И чёрт с ними. Я справлюсь. Займусь здоровьем, буду много гулять, похожу по магазинам. Надо сделать ремонт, подготовить детскую комнату, купить мебель, игрушки, распашонки и ползунки. В конце концов, почитаю женские романы, которые не брала в руки целых шесть лет.

— И опла́чу Андрея, — вою, обливаясь повторным потоком обжигающих слёз.

У меня не было возможности оплакать и отпустить любимого. Сначала убивалась от горя и несправедливости, потом планировала охоту, следом отрабатывала каждый пункт плана. А сегодня думала, что отправлюсь в тюрьму, подведя и Андрея, и ребёнка.

Как только от истерики остаются икота и онемение лица, я выдавливаю шампунь, мою волосы, прохожусь мочалкой по телу и с брезгливостью провожаю взглядом грязь, уходящую воронкой в слив. Набрасываю на себя махровый халат, подаренный когда-то сослуживцами Дрону, но нагло приватизированный мной, и выхожу в прохладу прихожей, придерживаясь за стену.

Совсем не ожидала увидеть мужчину, выжимающего тряпку и моющего полы. Я много лет знаю Давида, прошла с ним огонь, воду и медные трубы, были моменты, когда приходилось переодеваться и принимать по-быстрому душ в тесной компании, но здесь, в месте, принадлежащем мне и Андрею, ползающий на четвереньках и натирающий ламинат командир, смотрелся чужеродно и как-то кощунственно.

— Что ты делаешь? — сглатываю горечь, распирающую горло. Мне тошно от одной мысли, что кто-то посмел вторгнуться сюда и стереть следы Андрея.

— Грязь, Рената, — спокойно поднимается и отправляет тряпку в ведро Давид. — Беременным вредно дышать пыльным воздухом. Проходи на кухню. Еда в контейнерах.

Окончание фразы звучит как приказ, поэтому я не смею спорить, привыкнув за много лет к молчаливому подчинению. В армии ты не думаешь над словами старших по званию. Ты прикладываешь руку к козырьку и выполняешь озвученное.

Зайдя на кухню, замечаю открытое на проветривание окно, чистую поверхность мебели, блестящие от влажной уборки полы. На столе множество полипропиленовых лотков с курицей, рыбой, рисом, картофелем. Два вида салата, несколько прозрачных коробочек с пирожными, перелитый в графин для водки апельсиновый сок.

Что делают нормальные женщины, получившие заботу, когда нет сил позаботиться о себе самой? Я сижу на высоком табурете, невидяще пялюсь на съестное изобилие и тихо скулю, вытирая слёзы широкими рукавами.

Рената

— Эй, Блошка, ты чего? — долетает до меня вибрирующий голос Давида, а следом плеч касаются горячие ладони, поднимая и прижимая к не менее разгорячённой груди. — Совсем расклеилась, малышка.

Он покачивает меня как ребёнка, растирает озябшую спину и шепчет какой-то бред в макушку. Если Давид надеется так успокоить мою истерику, то его планы терпят крах. Меня разбирает ещё сильнее, и всё невыплаканное за последние два месяца прорывает блок в груди. Слишком сильным и невыносимым для меня оказывается тепло Анжиева, которого я враз лишилась.

— Мне так не хватает Андрея, — признаюсь, утыкаясь носом в пропахшую по́том футболку. — Его улыбки. Его подшучиваний, которые раньше меня бесили.

— Хочешь, я отвезу тебя завтра на кладбище? — предлагает Давид. Уверена, командир делает это из лучших побуждений, но меня сносит лавиной ненависти и боли.

— Его там нет! — выкрикиваю, отталкиваясь от него и вытирая кулаком соль и слюни с подбородка. — Предлагаешь мне идти к могиле, где закопаны расчёска и бритвенный станок?!

Я знаю это, потому что тело Дрона никто не стал искать. В гроб положили предметы личной гигиены, оставшиеся в шкафчике казармы. Именно их захоронили с положенными почестями и поверх установили крест.

Почти не сохранился в памяти тот день. Помню только парней, подходящих к яме и бросающих горсть земли. Кажется, меня тоже подводили к краю пропасти, а потом я с остервенением вымывала грязь из-под ногтей. В голове на репите крутился стук земли о крышку пустого гроба, навязчиво напоминая, что Андрея в нём нет. Он остался в песках пустыни, изуродованный, надруганный и неупокоенный.

Я выудила координаты места, где убили Дрона и держали меня. Проведя там три дня, мне не удалось найти его тела. То ли движение песков переместило останки глубже или в сторону, то ли пустынники забрали его с собой.

Зато в стены стойбища пожаловали два урода из банды Бахрута. Их каркающий смех я услышала сразу, как сухой воздух наполнился кашлем старого грузовичка. Они так и сдохли с раскрытыми ртами, издававшими секунду назад довольный смех.

Наверное, твари даже не поняли, что произошло. Просто упали и застыли с остекленевшим взглядом, устремлённым в пустоту. Незаслуженно лёгкая смерть, оставившая вкус неудовлетворённости на подкорке моего мозга.

Сбрасывая в яму и присыпая их трупы мусором, долго себя ругала, обвиняя в трусости и неподготовленности. Расслабилась, пока металась в безнадёжности и искала Андрея. Не почуяла угрозу, оттого подпустила сволочей слишком близко и поспешно устранила, не прочувствовав их боли и страха.

— Моя вина, что мы не стали искать тело Дрона, — примирительно выставляет перед собой руки Давид. — Тогда в приоритете стояло твоё спасение. Промедли я хоть на час, и тебя могли не вытащить. Андрюха ни за что не простил если бы я потерял его жену с ребёнком.

— Знаешь, я была там, — снижаю эмоциональность и тихо признаюсь. — Мне не удалось найти Андрея. Несколько дней раскопок ничего не дали. Никаких следов. Ни одежды, ни останков. Они забрали всё. Уходя, я застрелила двоих из шайки Бахрута и оставила их в яме, где держали меня.

— Ты рисковала, Блошка, — Давид делает новую попытку запереть меня в своих объятиях и у него получается. Мне настолько плохо, настолько пусто, что сопротивляться жалости и заботе нет сил. — Вместо тебя там должны были быть мы, но нам перекрыли кислород. Домашний арест, браслеты, фиксирующие передвижение, запрет покидать пределы базы. Парни до сих пор маются взаперти. Отпустили только меня. И то, с большими ограничениями.

— Что будет дальше с отрядом? — спрашиваю, окончательно успокоившись. Сама себе боялась признаться, что считала команду предателями, отказавшимися вернуться и отомстить за члена семьи. Оказывается, их повязали по рукам и ногам, лишь бы не вмешивались в операцию кабинета.

— Всё идёт к расформированию, — устало вздыхает Давид и сильнее сжимает меня.

Как бы он не удерживал маску смирения и невозмутимости, внутри у него всё кипит. Солдат, каждый день отдающий свою жизнь служению стране, оказался в пяти минутах от обочины, на которую его вот-вот выбросят за ненадобностью.

— Думаешь, предложат уволиться?

— Нет. Скорее всего растащат по другим подразделениям. Кто же откажется от таких крутых специалистов, — с деланным оптимизмом отвечает он. —Давай поедим. Голоден как волк.

Давид отлепляется от меня и помогает сесть за стол. Достаёт тарелки и перекладывает по ним ресторанные блюда. Мне придвигает рыбу с рисом, помня мою страсть к морской живности, а себе формирует чисто мужской набор — большой кусок мяса, жаренная картошка, соленья.

Мы едим в тишине, и под конец ужина я клюю носом. Вяло моргаю и в какой-то момент забываю открыть глаза, медленно уплывая в прошлое.

Напротив сидит Андрей, большой ложкой уминает макароны по-флотски, щедро приправив их жирным майонезом, запивает всё это безобразие клюквенным морсом, который он предпочитает любым другим напиткам. В промежутке между заполнением рта он умудряется подшучивать над моим потяжелевшем седлом, припоминая утренние булочки с маслом, полюбившиеся в последнее время мной.

Долгожданное тепло растекается по телу, и я снова ощущаю себя счастливой и любимой. Мне настолько хорошо, что мир вокруг растворяется, превращаясь в безграничный океан, пахнущий свежестью и умиротворением. Горизонт сливается с искрящейся полосой, испещрённой мазками золота и бирюзы, яркое солнце рябит в голубизне, вопли чаек пронизывают тишину.