— Вас прооперировали, вытащили девять пуль. В позвоночнике пришлось заменить два отдела на протезы. Отёчность ещё остаётся, поэтому какие-либо прогнозы пока я дать не могу, — тем же спокойным тоном перечисляет доктор. — Вам повезло. В нашем госпитале работают лучшие врачи, прошедшие практику в горячих точках. Они буквально вытащили вас с того света, так что, надеюсь, вы будете чётко следовать рекомендациям и не обесцените их старания.

Давид невнятно мычит, аппарат отслеживает учащённую пульсацию, доктор командует вколоть какой-то препарат, и Анжиев обмякает, погружаясь в крепкий сон.

«Зачем?» — рвётся из меня, но я затыкаю вопрос обратно, боясь привлечь к себе внимание. Мы ещё не поговорили. Давид ещё не знает, что нам всем грозит опасность.

— А вы, девушка, кто? — окидывает меня любопытством женщина, что осматривала Давида. — С какого отделения?

— Хирургия, — шепчу, впиваясь ногтями в стену, чтобы никто не отодрал. — Нас вместе подстрелили. Я… я его жена.

Давид

Последнее, что отпечаталось на подкорке моего мозга, это алые цветы, распускающиеся на груди Блошки, струйка крови, стекающая изо рта по бледной коже подбородка, и огромные глаза, в которых злость и обида сменяются растерянностью и страхом. Потом сплошной провал в памяти, в реальности, в ощущениях. Как будто жизнь кончилась, а я застрял где-то между адом и раем. Этакая прослойка для заблудших душ, неприкаянно болтающихся в пространстве.

Беспросветная темень, состояние невесомости и отсутствие какого-либо выхода. Сколько я уже здесь? День? Месяц? Год? Вечность? Осязание времени напрочь стёрто, как и территориальные координаты. Пустота, плотный вакуум, и лишь изредка мимо проплывают бестелесные тени, испуганно касаясь и отшатываясь от меня, словно столкнулись с чужеродной и ядовитой материей.

Человек та ещё тварь, со временем привыкающая ко всему — как любил говорить дядя Саша, обливая меня холодной водой первый раз. И я действительно привык. Не сразу, но спустя пару лет ледяной душ стал необходимой процедурой, чтобы организм проснулся и функционировал на полную мощность.

Привык и к состоянию бесполезного болтания в черноте, чувствуя себя как говно в проруби, которое плавает и мотается от стены к стене пока не осядет на дно. Моё дно подкрадывается неожиданно, будто я попадаю безмолвным зрителем в кошмарный фильм.

Перед моими глазами Рената, путающаяся в грязный балахон и истекающая кровью. В таком одеяние мы нашли и забрали её, и мне оставалось только догадываться, что она перенесла. Сейчас же я вижу всё и вместе с ней истекаю кровью.

С нечувствительностью всё это время меня враз прошивает насквозь её болью, её страхом и её желанием умереть. Последнее настолько сильное и давящее, что и мне самому хочется сдохнуть, причём немедленно. Наверное, именно эта мысль становится той самой нитью, что позволяет ухватить за конец и потянуться к еле бликующей во мраке точке.

Её пульсирующее сияние становится ярче, явственнее и обрастает более чёткими границами, распирающими призрачные стены темноты. Приближаясь к светлой субстанции, я начинаю улавливать слабые звуки и невесомую вибрацию пространства. Чем она ближе ко мне, или я к ней, тем болезненнее бестелесность обретает плоть, пинком выкидывая меня в реальность.

Я слышу противный писк, от которого после тишины сводит зубы, вижу Ренату, использующую мою руку вместо подушки, ощущаю её смятение и удушающие эмоции. Блошка снова и снова переживает во сне весь тот ужас в плену, от которого мы не смогли её уберечь. Мне нужно позвать её, потрясти за плечо, чтобы разбудить, но слова, как и дыхание, застряли в глотке, а поднять руку нет сил.

Всё, на что меня хватает, это проползти ладонью по простыне, пошевелить своими пальцами в поиске её, найти и сжать, послав молчаливую команду проснуться. На удивление помогает. Дыхание Ренаты замирает, между бровей застывает глубокая морщинка, под веками пробегает судорога и ресницы делают первый, ленивый взмах.

Она видит волнение в моих глазах, открывает рот, чтобы успокоить, но не успевает ничего сказать. Палата взрывается от гула, шума и суеты, отрывая Болошову от меня и оттесняя её к выходу. Женщина в голубой шапочке склоняется надо мной, говорит не паниковать и вытаскивает из гортани трубку, позволяя сделать вдох. Он даётся тяжело, как будто моё тело разучилось выполнять простейшую функцию, заложенную генетически с рождения.

— Вас прооперировали, вытащили девять пуль. В позвоночнике пришлось заменить два отдела на протезы. Отёчность ещё остаётся, поэтому какие-либо прогнозы пока я дать не могу. Вам повезло. В нашем госпитале работают лучшие врачи, прошедшие практику в горячих точках. Они буквально вытащили вас с того света, так что, надеюсь, вы будете чётко следовать рекомендациям и не обесцените их старания.

Врач произносит длинный монолог, описывая моё состояние, но самое главное не говорит. Буду ли я ходить и смогу ли вернуться на службу? Хочу спросить её об этом, но буквы не складываются в слова, а слова в фразы. Вместо связной речи изо рта вылетает только неразборчивое мычание, и меня накрывает паникой из-за чего моё давление прёт вверх.

Наверное, что-то вводят в раствор капельницы, потому что по моим венам расползается тепло, приятная слабость и сладкая сонливость, будто вместо крови течёт медовая патока. Веки сами закрываются, а сознание плавно погружается в серость, но не в бестелесную, как прежде. Где-то на границе ещё активного присутствия до меня доносятся голоса.

— А вы, девушка, кто? С какого отделения? — строго спрашивает доктор, что общалась со мной.

— Хирургия. Нас вместе подстрелили, — очень тихо, словно шелест ветра, отвечает Рената. — Я… я его жена.

Жена… Перекатываю это обозначение на языке, медленно покачиваясь на наркотических волнах. Ощущаю себя амфетаминщиком, принявшим дозу и взлетевшим в высь. Надо было всего лишь словить несколько пуль, чтобы Блошка назвала себя моей женой.

В лёгкое состояние тающего на солнце мороженого проникает тень гнетущей недосказанности. Что если я не смогу ходить и навсегда останусь прикованным к инвалидной коляске? Или моё положение может оказаться ещё хуже. Полная неподвижность, пролежни, опорожнение под себя и пожизненная зависимость от сиделок.

Рената

— Вы понимаете, что это реанимационное отделение. Здесь нельзя находиться посторонним, — втирает мне врач, перекрыв собой вход в палату и незаметно отодвигая меня собой. — Если состояние больного будет стабильно, то завтра переведём его в хирургию, и можете хоть круглые сутки сидеть у постели.

— Я жена, а не посторонняя, — уверенно вру, стараясь держаться прямо, а не сползать от боли в креветочной позе по стене. Мне бы послушать доктора, вернуться в свою постельку и отдохнуть, но Канарейка дал чёткий приказ не отходить от Давида. — Послушайте, если вы не позволите мне быть рядом с мужем, я лягу прямо здесь на пол и никуда не уйду.

— Ну что за детский сад? — дёргает руками женщина, морща нос. — Вы сами еле на ногах стоите, а ещё собираетесь дежурить у палаты.

— Тогда пустите меня в неё в виде исключения, — умоляюще касаюсь пальцами её запястья. — Вы же видите, Давид пришёл в себя, как только я стала с ним говорить.

— Что же мне с вами делать? — качает головой доктор и осматривает коридор. — Ладно. В восемь утра главврач проводит обход. К этому времени вас не должно быть в отделение. Не подведите меня.

— Спасибо, — прикладываю ладонь к груди в благодарственном знаке. — Не подведу.

Как только весь персонал выходит от Анжиева, я занимаю своё место рядом с кроватью. Его перевернули на спину, вытащили изо рта трубку, оставив тонкий переходник подачи кислорода в носу. Сейчас хорошо видно, что он вышел из комы и просто спит, плавая в обычных снах. Все его тревожные морщинки на лице разгладились, а на скулах появилось подобие слабого румянца.