Не знаю, как себя чувствует нормальный ребёнок, у которого отобрали конфету, так как у меня вся жизнь с самого детства была сплошной борьбой за право отбирать, а не отдавать, но сейчас, кажется, я переживаю именно эти эмоции. Получить Ренату, почти снять с неё шуршащую обёртку, лизнуть, попробовать на вкус и лишиться по воле маленького дьяволёнка.

Конечно, я на него не в обиде. Скорее всего, пацана беспокоят мировые проблемы, скачки валюты на бирже, инфляция, подорожание гречки или колики в животе, а сказать в чём дело не может. Не просто же так он круглыми сутками пищит, требуя нашего внимания. Во всей этой ситуации есть большой минус — мне совсем не достаётся конфет, но и много плюсов — мы с Блошкой становимся ближе, мелкий привыкает ко мне и перестаёт плакать, стоит взять его на руки, а забота о них делает меня сильнее.

Уже забыл, когда последний раз опирался на костыли при передвижении. Как поставил в угол у входной двери, так они там и пылятся несколько дней. Иногда приходится придерживаться за стену или мебель, но по сравнению с беспомощностью в кресле-каталке или с неполноценностью в ходунках, тут я сам управляю ногами и контролирую свои силы.

Правда, силу дара убеждения я не рассчитал. Когда Рената подскочила как ужаленная, увидев в бархатной коробочке кольцо, у меня, кажется, булыжником свалились все органы в живот. Печень, желудок, почки, кишечник, а сверху на этой куче требухи еле бьющийся шмоток сердца, истекающий кровью.

Рената объяснила, а я перевёл тему, сделав вид, что согласился. Не обязательно писа́ть в свидетельстве о рождение настоящего отца, чтобы усложнить весь процесс с документами. Кто мешает показать потом парнишке фотографию Дрона и рассказать, как героически он погиб. Андрюша будет знать, официально числясь моим сыном.

Я всегда знал, что Болошова упрямая и упёртая. Другая не смогла бы хладнокровно смотреть в прицел и делать точный выстрел после многочасового подчас бездвижного лежания. Но, наверное, я ждал больше мягкости и сговорчивости в этом вопросе. Оказывается, Рената сомневается во мне, не смотря на её заверения о долгой, счастливой жизни со мной.

И это открытие даёт мне мощный толчок — встать нормально на ноги, вернуться в своё подразделение и доказать, что я могу быть лучшим отцом и мужем, чем другие кандидаты. Непроизвольно сжимаю кулаки, стоит подумать о мудаках, способных положить взгляд на Блошку. Переломаю все конечности любому суициднику, который решится на такое.

Если понадобится, парни с удовольствием помогут. Они полностью за меня, лишь бы Рената с сыном остались в семье. Команда непримирима к чужакам мужского рода, и Андрюша исключение из правил. Он уже стал своим и по умолчанию всеми считается родным.

Канарейка скучает по пацану сильнее всех, постоянно звонит и ноет, что мы его бросили и не даём видеться с ребёнком. Всеми правдами и неправдами он пытается попасть к нам домой, но Блошка нервничает и устаёт, так что я не решаюсь привнести в наш быт ещё больший хаос.

— Уснул, — шепчет Рената, протискиваясь на кухню. — Может вызвать врача? Чего он всё время плачет?

— Не всё время, — обнимаю её и дышу странной смесью молока, присыпки и цитруса. — Когда ест и на руках качается, его не слышно.

— У меня ощущение, что я всё делаю не так, — жалуется она, прижимаясь щекой к груди и устало выдыхая.

— Всё так, — успокаиваю Блошку, гладя по спине и слегка покачиваясь. — Просто у нас очень впечатлительный и эмоциональный малыш. Ему нравится внимание. По-другому он не может об этом сказать.

— Думаешь? — поднимает голову и с надеждой смотрит на меня.

— Уверен, — тыкаю пальцем в кончик носа. — Садись есть. Я борщ сварил и картошку с мясом пожарил.

Блошка чмокает меня в губы, отстраняется и опускается на стул. Вот сейчас стои́т долгожданная тишина, Андрюша занят сладкими сновидениями, бери Ренату и тащи в кровать, но она такая измотанная, вяло ковыряется ложкой в тарелке, замирает от малейшего шороха и прислушивается к звукам из спальни, что лезть на неё будет, как минимум, кощунственно.

— Отдохни, пока сын спит, — перехватываю Ренату, когда она ставит в раковину посуду и включает воду. — Я сам.

— Спасибо, Дав, — на мгновение склоняется виском к моему плечу и улыбается. — Чтобы я без тебя делала.

Блошка уходит, а я лыблюсь как дурак от похвалы. Быстро перемываю тарелки и собираюсь загрузить стиральную машинку, но планы нарушает вибрация телефона. Смотрю на номер и не хочу принимать звонок Савицкого, но надо.

— Слушаю, Олег Евгеньевич, — присаживаюсь на край ванны и облокачиваюсь локтем на раковину.

— Спускайся. Жду в машине, — вместо приветствия раздаётся в динамике и сразу наступает глухая тишина. Совсем старик потерял коммуникативные навыки. Ни здравствуй, ни до свидания.

Всовываю ноги в кроссовки, накидываю куртку, прихватываю костыли, чтобы из-за своей прыткости не вернуться раньше времени на службу. Предупреждаю Яна, полирующего дверь со стороны лестницы, что вернусь через несколько минут, и охранника для сопровождения вызывать не надо. Ян кивает, но, уверен, предупреждает бойцов, в стоящем у подъезда автомобиле, о моём выходе. Солдаты опального генерала настолько дисциплинированны и отмуштрованны, что любое отклонение от инструкции карается мягким принуждением охраняемого объекта.

В салоне Савицкого дым стоит коромыслом, что удивительно. Старик бросил курить лет дцать назад, и подвигнуть на баловство с сигаретами могли только серьёзные проблемы. Задело? Затянуло в мясорубку? Горит кресло? Уволили и отправили на в утиль?

— Похоже, ты был прав, Давид, — щёлкает зажигалкой Савицкий и прикуривает, выпуская в потолок сизое облако. — Накрыли наше министерство с самых верхов. Полная проверка по всем кабинетам и подразделениям. Особенно жёстко взялись за всех, кто каким-либо боком причастен к неприятностям Болошовой. Досталось даже Тополеву, который приходил к Ренате с допросом. Он с ней грубо поговорил, додумался угрожать, теперь писается кипятком, сбежав на больничный. У Дахеева и всех его подчинённых прошли обыски. Запахло жаренным.

— А что у вас? — спрашиваю, пока старик с шипением втягивает никотин и выдувает струю дыма.

— Мне пришёл приказ, — задумчиво смотрит старик в окно, где крупные хлопья липнут на стекло.

У меня начинает долбить в груди от беспокойства, и я без спроса тянусь к помятой пачке и зажигалке генерала. Сую в рот фильтр и подношу огонь, следя как разгорается и тлеет красный ободок.

— На пенсию? — интересуюсь, надеясь на наименее худший конец.

— Почему на пенсию? — дёргается Савицкий и переводит ошалелый взгляд на меня. — На восстановление Болошовой на службе и присвоение ей звания капитан-лейтенант. Так что скажи своей пассии, чтобы несла справки и оформляла отпуск по уходу за ребёнком. Своих бойцов тоже обрадуй с повышением звания, майор. В понедельник жду всех в кабинете.

— А проверка? — торможу, пытаясь осмыслить услышанное.

— В моём подразделение нарушений не найдено. Наша команда в правильном лагере, — ухмыляется старик, открывая окно и выпуская дымовуху. — Свободен, майор.

Рената

Красных дорожек и оркестра, конечно, нет, но торжественность происходящего чувствуется. Мы стоим в кабинете Савицкого и получаем поздравления о повышение. Мне отдельно предназначаются извинения и отеческие похлопывания по плечу.

— Ты извини, что не смог тебя отстоять, — отводит глаза генерал и лохматит седую голову. — Рад, что справедливость восторжествовала. Тебя восстановили, отменив приказ о увольнении, так что зайди после меня в строевую часть и оформи всё причитающее.

— Спасибо, Олег Евгеньевич, — пользуюсь Андрюшей на руках, чтобы не отдавать честь и не переходить на строевое общение.

Не уверена, что вернусь после отпуска обратно и займу своё место в отряде. Вряд ли я смогу оставить сына и снова рисковать своей жизнью. Никакие деньги не стоят того риска, который может оставить моего малыша сиротой.