Моё первое УЗИ, где я могу различить ручки, ножки, голову и тельце в общем месиве тёмных красок. Рассмотреть наличие мужских признаков не получается, но для меня пол совсем неважен. Главное, в моём животе частица Андрея. По крайней мере, я запрещаю себе и кому-либо думать по-другому.

— Дрон всегда хотел сына, — Давид накрывает мою кисть своей и слегка сжимает пальцами. В его голосе проскальзывают хриплые нотки, говорящие о волнение. — И полную семью для него.

Старательно пропуская мимо последнее дополнение, чтобы не разрыдаться при посторонних. Жёсткая кушетка в медицинском кабинете не самое лучшее место для нескончаемых слёз и соплей.

Давид рядом, как и обещал Андрею. Сидит на стуле со слишком прямой спиной и боится пошевелиться. По напряжённому выражению лица можно заподозрить в нём обеспокоенного отца, ожидающего первенца, но и я, и он знаем, что Анжиев просто выполняет клятву, данную Дрону. Подозреваю, все парни в отряде повесят на батю свои долги.

Вчера, после его признания, у меня не было сил пояснять вложенный им в произнесённое смысл, а сегодня я просто боюсь затрагивать такую отвратительную тему. Никогда не любила обстоятельств с двойным дном, предпочитая уточнять глубину перед подготовкой к прыжку.

— Не всегда сбывается желаемое, — выдёргиваю руку и тянусь к бумажным салфеткам, чтобы вытереть мерзкий гель с живота.

Мне неприятно приводить себя в порядок при Анжиеве. Неприятно делить с ним интимный момент знакомства с ребёнком. Неприятно видеть, что узист считает его отцом малыша. Я осознаю силы, вложенные Давидом в мою свободу и в моё пребывание здесь, подозреваю, что ему пришлось поставить на кон свою карьеру и целостность отряда, лишь бы вытащить меня из песков и вернуть домой невредимой, но сократившаяся между нами дистанция пугает и напрягает.

— Иногда желания приходится пересматривать и изменять, — ровно и спокойно кроет мой выпад Давид, терпеливо ожидая, пока я подтяну и упакуюсь в брюки. — Только от нас зависит конечная точка возможного. Нужно просто брать в расчёт обстоятельства.

— Сейчас от меня зависит лишь память. Сколько ещё вот здесь, — похлопываю себя ладонью по груди в области сердца, — я буду хранить наши с Андреем воспоминания.

Анжиев привычно морщится, кивает врачу и открывает дверь, пропуская меня в, кажется, бесконечный коридор. Мы проводим чуть больше часа в стенах клиники — анализы, приём по обходному листу.

Удивительно, но там, где у кабинетов обнаруживается народ, Давид договаривается, и я прохожу без очереди. Никогда не замечала за ним коммуникабельных навыков, основанных на мирном решение вопроса. Топор всегда шёл напролом, используя силу и давление, за что получил свой позывной.

— От тебя должно зависеть здоровье малыша, — возвращается к нашему разговору Анжиев, пристегнув ремень безопасности и заведя движок. Мне казалось, мы закрыли эту тему, когда вышли за дверь кабинета. — Обо всём остальном позабочусь я. Если буду плохо справляться, в твоём доступе ещё пять членов стаи, готовых порвать за свою семью.

Да, детдомовские такие. Мы сбиваемся в стаи и стои́м друг за друга стеной. Одиночество и ненужность пропитывают нас с детства, и они же становятся крепким связующим веществом, объединяющим идентичных особей. Давид прав, мой сын будет расти в слишком полной семье, состоящей из шести отцов, переполненных нерастраченной заботой.

— Спасибо, — провожу рукой по животу и отворачиваюсь к окну. — Я всегда знала, что на вас можно положиться.

Нет, не всегда! Вру прямо ему в глаза! Вру себе, чтобы затоптать муки совести! Роя песок и ища тело Андрея, я обвиняла их всех в предательстве, проклинала за малодушие и трусость. Господи, тогда я планировала отомстить и им, брызжа своими обидами и ненавистью.

Глаза снова жжёт от дурацких гормонов. Серость ноября размывается под накрапывающим дождём, безмолвные здания проносятся грязными мазками, спешащие люди скрываются в норах подземки, пока небеса не разорвало мощными потоками ка́ры.

— Могу я увидеть парней? — спрашиваю, проглотив солёный ком и выровняв сбитое дыхание.

— Тебя запрещено пускать на базу, а их выпускать с неё, — Дав размашисто крутит руль, разворачиваясь по стрелке, и посматривает в зеркало заднего вида, хмуря брови. — Можно организовать видеозвонок, если в казарме не заглушили интернет.

— Сколько их ещё будут там держать?

— Скорее всего, пока не завершится операция, — криво ухмыляется Давид, бросив на меня нечитаемый взгляд. — Нас держат под присмотром.

— Зачем? Какой смысл держать квалифицированных бойцов, когда их и так не хватает? — возмущаюсь, отвлекаясь от гормональных скачков.

— Они боятся, что парни сорвутся и поедут мстить. Медведя и Муху уже снимали с рейса. С тобой допустили оплошность, решив, что беременность остановит тебя. Савицкий чуть генеральских погон не лишился. В операции задействованы серьёзные структуры. Тем более, впереди выборы. Когда политика лезет в систему вооружённых сил, земля горит не только на полигоне. Ценность кадров становится скудной, а происшествия со смертельным исходом увеличиваются в разы.

Давид

Только проболтавшись о реальных делах отряда, я спохватываюсь и резко перестраиваюсь в левый ряд, испытывая раздражение. Кто тянул меня за язык, выуживая слова? Блошке нужно восстанавливать истощённый организм, хорошо есть, много гулять и отдыхать, а не волноваться за парней.

Хорошо, что я вовремя затыкаюсь. За кадром остаются камеры, где уже больше двух месяцев сидят Медведь и Муха, нарушившие приказ и пытавшиеся пересечь границу, полная изоляция Борова и Скрипача, прикрывших побег парней, чудовищное давление на Канарейку с требованием дать обвинительные показания против меня и остальных.

Нас просто топят, надеясь уничтожить и вынудить Савицкого подать в отставку. Его заму не терпится занять кресло, отправив начальника на пенсию. Что ждёт подразделение после ухода Савицкого? Реформация, ведущая к коммерциализации отделов, а вместо обезвреживания террористов наём для охраны золотых задниц. Не удивлюсь, если под прикрытием спецопераций мы начнём выступать в роли наёмных убийц, по-прежнему считая, что служим на благо стране.

Генерал ещё год назад говорил о поступающих ему предложениях ввести в штат ненужного маркетолога. Зачем, спрашивается, специальному подразделению антитеррористического внедрения специалист по рекламе и продвижению? Что он собирался продвигать и рекламировать? Способы борьбы с террористами? Масштаб повреждения головы после залёта в неё разрывной пули? Марку мешков, в которые упаковывают трупы?

Я запрещаю себе углубляться в размышления, но у меня неприятно свербит от подозрения, что последняя операция была ловушкой. Нас хотели загнать в неё и обвинить генерала в провале. Но Савицкий что-то почуял и отправил группу на несколько часов раньше, чем планировалось.

Когда Боров размещал взрывчатку, он заметил подготовленные кладки. Прилети мы позже, весь отряд остался бы там вместе с похищенными врачами. Именно поэтому за Дрона с Блошкой не потребовали выкуп. Бахрут выместил на них злость за нарушенные планы. Андрей отмучился быстро. Ренату же протащили через все круги ада. Удивительно, что её не прикончили или не забрали с собой, покинув стойбище.

Я поделился своими мыслями с Савицким, но он отмахнулся и посоветовал не думать. От меня не скрылась его секундная реакция, моментально скрытая восковой невозмутимостью. Генерал и сам догадывался о подковёрных играх в министерстве, только ещё не знал, как остановить надвигающийся шторм.

Наша отправка за Дроном и Блошкой шла в разрез со взглядами кабинетов, как и моё участие в предотвращение нападения на Газали. Если бы я не уговорил Савицкого прикрепить меня к группе ликвидаторов, Ренату сняло бы пулей в первую же секунду обнаружения. Мужикам был отдан приказ стрелять без попытки выйти на контакт с целью.

Для меня немыслимо было потерять Ренату. Раньше я довольствовался её близостью на расстояние, убеждая себя в том, что она моя сестра, что мы одна семья, как и парни из отряда. Мне достаточно было видеть Блошку каждый день, наблюдать за её улыбкой, слышать её смех, отмечать её усталость после тренировок.