Надеялась ровно два дня, пока Андрея не вывели на казнь с последними лучами солнца. Наверное, я до конца не могла поверить в происходящее. Как же жадность? Жажда обогатиться? Как же потребность заработать на пленных, выторговав круглую сумму или несколько ящиков автоматов?

Знаете, я всегда любила закаты. Где бы не приходилось их встречать, они всегда восхищали меня разнообразием и насыщенностью цветов. Их объединял лишь багрянец, так похожий на огонь, пожирающий диск и темнеющее небо. С убийством Андрея закат стал ассоциироваться с концом всего живого. Багрянец воплощал в себе море крови в пылу жестокой жатвы, а проваливающееся в линию горизонта солнце — смерть.

Не знаю, с какой целью оставили меня. Может, из-за отсутствия вокруг доступа к женщинам. Может, извращённый садизм взял вверх. Может, ненависть отравила своим ядом всё человечное в нелюдях. Я потом долго задавала себе вопросы. Зачем? Почему? Для чего? Но так и не нашла ответов в междустрочие судьбы.

Наверное, каждый раз, смотря в прицел и гладя спусковой крючок, прежде чем пустить пулю в демонов, уничтоживших мою жизнь, я снова пыталась найти ответ, способный успокоить мою душевную боль.

«Зачем ты, Бахрут, отдал приказ отнять у меня Андрея и одним взмахом тесака лишил счастья?» — безмолвно кричу, теснее упирая приклад в плечо и сдувая с носа назойливую мошку. — «Чего тебе, грязная тварь, помешало взять деньги?»

Совсем рядом, метрах в ста, улавливаю лёгкий шорох трущихся камней, похожий на спешное передвижение грызуна, мелкими перебежками прячущегося в норку. Не оборачиваюсь. На интуитивном уровне знаю, кто явился по мою душу.

— Что ты здесь делаешь, Давид? — ровно спрашиваю, не отрываясь от почти трупа, небрежно стряхивающего и упаковывающего член в замызганные штаны.

— У меня приказ остановить тебя, Блошка, — в поле зрения попадает тракторная подошва ботинка моего бывшего командира. — Бахрут заключил с кабинетом сделку. Ты не можешь его убить, Рената.

Рената

— Ты сейчас пошутил? — с трудом удерживаю челюсть от падения на каменное крошево, но всё ещё продолжаю пялиться в оптику.

— Ты же знаешь, что я не люблю шутить, когда речь касается работы, — Давид опускает руку и сжимает моё плечо.

Так же он сжимал его, когда я рассказывала о беременности и о своём решение оставить ребёнка, несмотря на возможный залёт во период плена. Вроде как Давид оказывал поддержку и в тоже время выказывал несогласие с моим выбором.

— Он убил Андрея и издевался надо мной больше двух недель, — цежу сквозь зубы, дёргая плечом в попытке скинуть его ладонь. — Хочешь сказать, что эта мразь должна жить, с лёгкостью отняв право на жизнь у Дрона? Какой же ты тогда командир? Куда делось твоё незыблемое правило стоять за каждого члена стаи до конца?

— Я и стою́, — Давид опускается на корточки и сдвигает в сторону винтовку. — Мне пришлось вывернуться наизнанку, чтобы оказаться здесь. Приказ был устранить малейшую угрозу жизни Газали. Тебя мог снять любой снайпер из конкурирующего подразделения, Блошка.

Челюсть от падения не удаётся спасти. Наверное, до меня ещё не до конца доходят слова Топора, но потихоньку они просачиваются в мозг. Руководство собиралось меня устранить, лишь бы сохранить в целости и сохранности этого ублюдка.

— Продолжай, — только и могу выдавить, безрезультатно сглатывая тошнотворный ком.

Мне в каком-то роде повезло не испытывать все прелести токсикоза, но сейчас повышенное слюноотделение и горечь во рту напоминают о беременности. А ещё живот скручивает запоздалый страх от осознания риска, котором я подвергла себя и своего малыша.

— Бахрут пообещал сдать все передвижения синдиката, ввозящего к нам наркоту и взамен вывозящего оружие, — терпеливо объясняет Давид, хоть его и самого разрывает от злости. — Насколько я понял, проработка Газали началась до нашей последней операции. Только тогда он ломался и набивал себе цену.

Больно принять, что цену урод набрал за счёт нас. Андрей и я стали безвольными пешками, сброшенными с доски. Этакий приз для садиста, почуявшего свою ценность и скорую тяжесть кошелька, нюхнувшего вседозволенность и безнаказанность.

— До того момента, как я стала убирать его людей, — качаю головой, разряжая винтовку. — Поэтому меня не остановили раньше.

Давид с сожалением и пониманием смотрит на мои отточенные движения, пока я разбираю и пакую свою подругу, отслужившую мне добрые шесть лет. Скорее всего, это последний раз, когда мои пальцы чувствовали гладкий холод стали и отполированное тепло дерева. По возвращение на базу её заберут, а меня лишат всех наработанных за годы службы почестей. Хорошо, если не отдадут под суд за самоуправство.

— Да, и мне пришлось поднять все связи, чтобы вытащить тебя и вернуть домой. Сложности возникли уже при вызволение тебя из плена. Изначально нас не собирались отправлять, потом тянули неделю, а после возвращения вообще отстранили. И самое главное, подозреваю, что Газали предупредили. Поэтому мы никого из его банды не застали. Лишь мелкие шестёрки, охраняющие ящики с динамитом.

Я помню, как Давид забирал меня из больницы и кипел внутри, скрывая гнев за каменным лицом. Тогда меня не обеспокоили его сбитые костяшки, расширенные зрачки, неопрятная щетина и перегарное амбре. Я всё свалила на беспокойство за мня и на потерю Дрона, а оказывается на его карьеру поставили жирный крест.

Это я, Андрей, Митяй и Лерик заключали контракты ради быстрых денег. Остальные сделали свою службу основной частью жизни и ставили на продвижение.

— Что ты собираешься делать? — поднимаюсь и отряхиваю камуфляж, обтянувший живот. — Оставишь как есть?

Давид долго смотрит вдаль на шевеление в стойбище. Иногда ветер доносит запах перегретого навоза и блеяние овец, выбравшихся в поиске еды из загона. Изредка — каркающие крики погонщиков и отчаянный лай собак, отрабатывающих положенную миску похлёбки.

— Дождусь, когда кабинет получит нужную информацию, и вспорю ему брюхо, — командир щурится, вылавливая в фокус Бахрута и посылая ему обещание страшной смерти. — Он будет жрать свои кишки и умолять убить его.

— Я хочу участвовать в охоте, — вцепляюсь в рукав куртки Давида и дёргаю на себя. — Хочу видеть, как жизнь уходит из его проклятых глаз.

— Полетели домой, Блошка, — отрывает взгляд от горизонта и перехватывает мою ношу, поворачиваясь ко мне спиной. — Тебе пора подумать о ребёнке, а не скакать с винтовкой за ублюдками.

Уверена, на слове «ребёнок» Топор морщится и сводит густые брови к переносице. Наверное, он даже сплюнул бы от отвращения, но его сдерживает то, что я нахожусь рядом. Командир идёт вперёд, попутно взмахивая рукой и отдавая сигнал отбоя. Не сомневаюсь, что всё это время я была на мушке у снайпера, получившего приказ стрелять, если Давид меня не остановит.

— Готов был спустить в утиль? — спрашиваю, не скрывая свой напряг в отношение него. — Надеюсь, там не Муха?

— Там сторонний отряд. К операции допустили только меня, — отрицательно мотает головой он, не поворачиваясь ко мне.

Почему-то затылок — лучшее, что мелькает перед моими глазами. Сейчас тяжёлый взгляд Давида я бы не выдержала. Достаточно тошноты и гадостного чувства предательства, накрывших по самое темечко. Подозреваю, что параллельно меня приплющивает от гормонов и последние силы я трачу на сдерживание горьких слёз. Три месяца держалась, поставив цель и запретив мотать сопли на кулак, а тут…

— Если бы ты опоздал? — невесомо шепчу, но он всё равно слышит.

— Я бы успел, — уверенно отвечает Давид, останавливается и поворачивается ко мне. — Мой долг позаботиться о тебе. Клятва, данная Дрону.

Рената

— Выстрел… Ещё… Выше… Возьми левее… Ветер нюхай, идиотка! Упрись в приклад плечом! Что ты винтовкой как удочкой трясёшь?

Странно, но это самое яркое воспоминание шестилетней давности. Тогда я училась жить по строевому ритму и срасталась с выданным стволом. В то время меня раздирало от желания вырваться из учёбки и кинуться в объятия Дрона, скучающего в краткосрочных отпусках между заданиями, или завалиться спать в перерывах промеж муштры.