— Доктор, кажется она приходит в себя, — сознания касается голос Митяя, следом доносятся шарканье шагов и бряцание металла.

— Рената, вы меня слышите? — холодные пальцы оттягивают веки, яркий луч режет по глазам, спиртовая вонь проникает в нос. — Моргните, если не можете говорить.

Рядом женщина передаёт какие-то показатели, но я их не слышу. Вся моя сущность сконцентрировалась лишь на дискомфорте в области живота.

— Что с моим ребёнком? — шепчу настолько тихо, что сама сомневаюсь в издаваемых звуках.

— У вас проникающее ранение грудной клетки. Во время операции началось маточное кровотечение и нам пришлось провести экстренное кесарево сечение, — монотонно информирует врач, одновременно прощупывая края повязки.

Только сейчас замечаю, что у меня туго перетянута грудь и обездвижена правая рука. От левой тянется трубка капельницы и ползут множественные провода. В памяти сразу всплывает крик Давида, дуло автомата, направленное на меня, удар и стрёкот пуль, глухо прошивающих плоть.

— Ваш малыш помещён в инкубатор и находится под наблюдением, — после паузы продолжает доктор. — Он ещё не может самостоятельно дышать, так что его подключили к аппарату вентиляции лёгких.

— Могу я увидеть своего сына? — пытаюсь оторваться от подушки, но падаю назад от простреливающей боли.

— Пару дней, Рената, вам придётся провести в постели, — отрицательно качает головой доктор, кидая говорящий взгляд на Митяя. — Но я попрошу установить на ваш телефон специальную программу, где вы сможете наблюдать за своим малышом в реальном времени.

Закрываю глаза и чувствую, как по вискам стекают горячие слёзы и как внутри лопается натянутая тетива. Я ещё ничего не знаю о недоношенных детишках, но спокойный тон врача вселяет надежду. Он же не стал бы лгать, если с моим сыночком было бы что-нибудь не так?

На всякий случай поворачиваюсь к Митяю и пристально срисовываю его. Канарейка сохраняет невозмутимость в лице, но взгляд обеспокоенно перепрыгивает с меня на дождливую серость за окном.

— Мииить? — тяну, и аппарат учащённо пищит, предательски демонстрируя тахикардию.

— С пацаном действительно всё нормально, — старается улыбнуться Митяй и делает шаг ко мне. — Он настоящий богатырь. Целых девятьсот двадцать граммов и тридцать четыре сантиметра.

Канарейка говорит последнюю фразу с такой гордостью, как будто малыш весит около восьми килограмм, и сам Митяй принимал участие в его зачатие. И если о малыше он не врёт, то о чём-то важном умалчивает. О чём?

Отрываюсь от него и пытаюсь напрячь серое вещество, расплывшееся, кажется, в консистенции желе по черепной коробке. Мы ходили с Давидом по магазинам, поели в кафе, посмотрели фильм в кинозале, а потом…

Анжиев совсем не по-дружески прижался губами к моей руке и посмотрел не так, как смотрит мужчина на сестру. Желание — чёрное, липкое, чисто мужское, похожее на животную похоть. Я побежала от этого взгляда, будто он может испачкать меня и затянуть в болото. Помню, что Давид понёсся за мной. Помню, как он бросился вперёд, вставая на линию огня. Помню…

— Мить, что с Давидом? — спрашиваю, а в ответ Канарейка мотает из стороны в сторону головой и опускает глаза в пол.

Рената

У меня в груди моментально всё леденеет и одновременно пульсирует перед разрушающим взрывом. Я не могла потерять ещё и Давида. Почему-то сейчас ощущение, что жизнь вокруг раскалывается как старое, массивное зеркало, и его острые осколки вспарывают кожу и проникают глубоко в плоть. Полная безысходность из-за происходящего и отсутствие какого-либо выхода.

Я захлёбываюсь в безмолвном крике и чувствую, как происходит детонация и сердце рвёт на части. Это моя вина. Мне не стоило так реагировать на поцелуй и его взгляд. Я не должна была бежать и подставлять Давида под пули.

— Он в реанимации, и врачи сильно сомневаются, что Дав выкарабкается, — не глядя на меня, отвечает Митяй, засовывая руки в карманы и покачиваясь с мыска на пятки. Так у него проявляется нервный тик, когда нервная система даёт сбой. — Сильные внутренние повреждения, задеты жизненно важные органы, большая потеря крови.

— Господи! Какой же ты дурак, Канарейка, — шмыгаю носом, смахивая слёзы. — Не мог сразу сказать, что Давид жив? Зачем мотать башкой и держать паузу? Идиот! Я же подумала…

— Блошь, ты не тешь себя надеждами. У него до сих пор две пули вдоль позвоночника сидят, — Митяй сползает на край кровати и тискает уголок одеяла, не зная, куда деть конечности. — Хирург не рискнул убирать всё железо за один заход. Топору и так пришлось запускать сердце до операции и во время неё.

— Давид справится, — убеждаю саму себя, потому что не могу даже представить иное. — Он сильнее нас всех.

— Я тоже хочу так думать, — Митяй сжимает мои пальцы и матерится про себя, шевеля губами. Видно, как он топчется вокруг чего-то и не решается сказать.

— Мить, не тяни, пока у меня осталось немного сил, — подталкиваю его. — Я солдат и не сломаюсь как нежная барышня.

— Тут такое дело, Ренат. К тебе сегодня-завтра придут из службы внутренней безопасности, будут опрашивать и выяснять все обстоятельства. Мне прямым текстом приказали не лезть, но я должен первым узнать, что там произошло. Мне важна каждая мелочь. Напряги мозг, Блошка, и попытайся разложить тот день на молекулы.

Я киваю и закрываю глаза, погружаясь в недра памяти. Нас всех учили на подсознательном уровне фотографировать всё вокруг, а потом вытаскивать незначительные части конструктора и собирать в общий механизм. Выводя в проекцию минуту за минутой, я параллельно анализирую поведение Давида.

— Мне кажется, Дав ещё на фуд-корте что-то почувствовал, — воспроизвожу картину кадрами. — В какой-то момент он напрягся, начал сканировать посетителей и прикрывать меня собой.

— Скорее всего вас вели от дома. Может ты заметила кого-нибудь подозрительного?

— Нет, — окунаюсь в прошлое. — Выходной день. Очень много народа.

— Хорошо. Что произошло потом? — Митяй упорядочено и монотонно задаёт вопросы, и я впадаю в подобие транса. Наверное, моё подвешенное состояние является последствием наркоза и лекарств.

— Мы поспорили. Я побежала на улицу. Давид за мной, — коротко перечисляю, надеясь, что Канарейка не станет углубляться и выяснять о предмете спора. — Я уже подходила к стоянке такси, как дорогу перерезал автомобиль. Чёрный. Старая тайота. Ничего особенного кроме глухой тонировки.

— Номер заметила?

— Замазан грязью, — вспоминаю, что она, в принципе, была вся в грязи, как будто её намеренно таскали по раскисшему от дождей полю.

— Дальше, — подгоняет Митяй, видя, что я потихоньку проваливаюсь в мир Морфея.

— Водителя и количество пассажиров не видела. На стрелявшем была маска. Да, самое главное. Стреляли из сто первого или сто второго АК. Помнишь старую историю, когда списали большую партию автоматов и патронов к ним, которые якобы сгорели в пожаре?

— Позже стали просачиваться слухи, что пламя пожирало пустой склад, а оружие спиздили ранее, — задумчиво трёт подбородок Канарейка, копаясь теперь в своих ячейках памяти. — Тогда начальник тыловой части разбился вместе с семьёй на машине, а все причастные в то время к складу погибли от различных несчастных случаев.

— Представляешь, сколько этих стволов попало к песчанникам?

— Блошка, ты же понимаешь, что сейчас притягиваешь желаемую версию за уши? — с укором смотрит на меня он, качая головой. — Стволы разошлись по всему миру, в том числе и по нашим нелегальным организациям.

— Ты прав, — соглашаюсь, с трудом удерживая себя в сознание. — Мить, я больше не могу. Сил нет. Проследи, пожалуйста, чтобы мне вернули телефон с обещанной программой. Хочу увидеть сына.

— Отдыхай, — поправляет он моё одеяло и гладит по руке. — Я проконтролирую.

Голова разламывается от напряжения и усталости, во рту пересохло, но я не в состояние даже попросить пить, грудная клетка пульсирует при каждом вдохе и выдохе, а реальность стремительно ускользает от меня. Где-то на периферии сознания глухо доносятся шаги, щёлкает дверь, на мгновение пуская в палату гомон голосов.