Мама. Надежда умерла пять лет назад. Светлана говорила о гувернантке — но называла её мамой.

— В субботу, — сказал он. — Заберу тебя, поедем на дачу. Будем гулять, читать, разговаривать.

— Ура! Я буду ждать!

Она повесила трубку, а Сергей ещё долго сидел, держа в руке молчащую трубку.

Суббота выдалась пасмурной, но тёплой.

Сергей выехал из Кремля в девять утра — раньше, чем планировал. Не мог ждать. После недели, заполненной допросами, докладами, интригами — хотелось чего-то простого. Человеческого.

Светлана жила в квартире на улице Грановского, в Доме на набережной. Элитное жильё для элиты — с консьержами, охраной, отдельным двором. Золотая клетка.

Кортеж остановился у подъезда. Охрана привычно рассредоточилась, перекрывая подходы. Жители дома, выглядывавшие из окон, быстро задёргивали шторы — визит Сталина не сулил ничего хорошего. Обычно.

Сергей поднялся на третий этаж. Дверь открылась раньше, чем он успел позвонить — Светлана ждала.

— Папа!

Она бросилась к нему, обняла. Одиннадцать лет, худенькая, рыжеватые волосы заплетены в косы.

— Здравствуй, рыжик.

Слово вырвалось само — откуда-то из глубины, из памяти тела, которое он занимал. Так называл её настоящий Сталин? Или это его собственное?

Светлана отстранилась, посмотрела на него снизу вверх.

— Ты приехал! Я думала — опять отменишь.

— Обещал — значит, приехал.

За спиной девочки появилась женщина — Лидия Георгиевна, гувернантка. Немолодая, строгая, с седой прядью в тёмных волосах.

— Товарищ Сталин, — она чуть поклонилась. — Светлана Иосифовна собрана. Вещи в машине?

— Не нужны вещи. Мы на день, не больше.

Светлана нахмурилась.

— Только на день?

— На день. Но целый день — только мы вдвоём.

Девочка просияла.

В машине Светлана болтала без умолку.

— А мы поедем на большую дачу или на маленькую? На большой — пруд, можно купаться. А на маленькой — лес, там белки. Я хочу на большую, но если ты хочешь на маленькую, то ладно, я не против, хотя на большой лучше, потому что там ещё качели…

Сергей слушал, кивал, улыбался.

Детская болтовня — бессмысленная и прекрасная. Никаких расстрельных списков, никаких интриг, никакой политики. Просто — ребёнок, который радуется встрече с отцом.

— На большую, — сказал он. — Искупаемся.

— Ура!

Ближняя дача — та, где неделю назад шёл бой — уже была приведена в порядок. Следы от пуль заделаны, ворота восстановлены, тела убраны. Как будто ничего не было.

Но Сергей помнил. И каждый раз, проезжая мимо ворот, видел — не новые створки, а искорёженный металл, кровь на асфальте, тела в серой предрассветной мгле.

Сегодня — не туда. Сегодня — на дальнюю дачу, в Зубалово. Там действительно был пруд и качели. И никаких воспоминаний о бое.

Зубалово встретило их тишиной.

Огромный деревянный дом, окружённый соснами. Пруд — небольшой, но чистый, с мостками для купания. Сад, заросший и немного запущенный.

Светлана выскочила из машины, побежала к качелям.

— Папа, смотри! Они ещё работают!

Сергей вышел следом, огляделся.

Охрана привычно заняла позиции — незаметно, но надёжно. Повар уже хлопотал на кухне — Сергей распорядился заранее. День должен быть идеальным.

— Покачай меня! — Светлана уже сидела на качелях, болтала ногами.

Сергей подошёл, толкнул качели. Легонько, потом сильнее.

— Выше! Ещё выше!

Он качал её и смотрел, как взлетают косички, как мелькает платье. Обычная картина — отец качает дочь. Миллионы отцов делают это каждый день.

Но он — не обычный отец. И она — не обычная дочь.

Через несколько лет она узнает правду. О репрессиях, о расстрелах, о системе, которую создал её отец. О миллионах погибших. О том, что имя Сталина станет синонимом террора.

Как она это переживёт? Как будет жить с этим знанием?

В его истории — плохо. Светлана Аллилуева сбежит из СССР, напишет мемуары, будет скитаться по миру. Умрёт в одиночестве, так и не найдя покоя.

Можно ли изменить её судьбу? Можно ли сделать так, чтобы ей не пришлось стыдиться своего отца?

— Папа, ты о чём думаешь?

Светлана уже слезла с качелей, стояла рядом.

— О разном, — ответил он. — О будущем.

— О каком будущем?

— О твоём. О том, какой ты вырастешь.

Светлана нахмурилась — серьёзно, по-взрослому.

— Я хочу стать учёным. Или писателем. Или… — она задумалась. — Или просто счастливой.

— Просто счастливой?

— Да. Это же самое главное, правда?

Сергей присел перед ней на корточки.

— Правда, — сказал он. — Самое главное.

Купались до обеда.

Вода была прохладной, но Светлана не замечала. Плескалась, ныряла, брызгалась. Сергей плавал рядом — неуклюже, тело Сталина было не создано для спорта.

— Папа, а почему ты так смешно плаваешь?

— Потому что старый.

— Ты не старый! Тебе только… — она задумалась, — пятьдесят семь?

— Пятьдесят восемь.

— Это не старый. Вот директору нашей школы — семьдесят, и он плавает хорошо. Я видела.

— Значит, директор — молодец. А я — нет.

Светлана засмеялась.

После купания — обед на веранде. Повар приготовил любимые блюда Светланы: борщ, котлеты, компот из вишни. Простая еда, не кремлёвские деликатесы.

— Папа, а почему ты раньше никогда не ездил со мной сюда?

Сергей отложил ложку.

— Был занят.

— Ты всегда был занят. Всю жизнь.

Горечь в голосе — детская, но настоящая.

— Я знаю, — сказал он. — Это… это было неправильно.

— А теперь — правильно?

— Теперь — пытаюсь исправить.

Светлана смотрела на него — внимательно, изучающе. Совсем как взрослая.

— Ты изменился, папа. Все это говорят.

— Кто — все?

— Лидия Георгиевна. Охрана. Даже Вася говорит — ты стал другим.

— Каким — другим?

— Добрее. И… грустнее.

Сергей не знал, что ответить.

— Может, просто — постарел.

— Нет, — Светлана покачала головой. — Не в этом дело. Ты раньше был… страшный. Я тебя боялась. А теперь — нет.

Страшный. Собственная дочь боялась отца.

— Прости, — сказал он.

— За что?

— За то, что ты боялась.

Светлана помолчала.

— Это не твоя вина, папа. Ты просто… ты был такой. А теперь — другой.

Она встала, обошла стол, обняла его.

— Мне нравится новый ты.

После обеда гуляли по лесу.

Тропинка вела через сосновый бор — тихий, пахнущий смолой. Светлана собирала шишки, показывала белок на ветках.

— Смотри, папа! Вон, видишь? Рыжая, с кисточками на ушах!

Сергей смотрел — не на белку, на дочь. На то, как она радуется простым вещам. Как загораются глаза от каждого открытия.

Ей одиннадцать лет. Через четыре года начнётся война. Ей будет пятнадцать — почти взрослая.

Что она увидит? Бомбёжки, эвакуацию, похоронки? Или — если удастся изменить историю — что-то другое?

— Папа, а правда, что будет война?

Он вздрогнул.

— Кто тебе сказал?

— Никто. Просто… все об этом говорят. Шёпотом, когда думают, что я не слышу. Про Германию, про Гитлера, про то, что он хочет напасть.

Сергей остановился.

— Да, — сказал он. — Война будет. Через несколько лет.

— И мы победим?

— Победим.

— Точно?

— Точно.

Светлана смотрела на него — серьёзно, без страха.

— Тогда ладно. Если ты говоришь — значит, так и будет.

Детская вера. Абсолютная, безусловная.

Он не имел права её обмануть.

Вечером сидели на веранде, смотрели на закат.

Небо окрасилось в оранжевый и розовый, сосны стали чёрными силуэтами. Тишина — только птицы и далёкий шум ветра.

— Папа, расскажи про маму.

Сергей напрягся.

Надежда. Надежда Аллилуева, вторая жена Сталина. Мать Светланы и Василия. Застрелилась в ноябре тридцать второго — то ли от депрессии, то ли от отчаяния.

Что он мог рассказать? Он не знал её. Знал только то, что читал в книгах — и это было мало.