– Пойдём уже! Горка ждёт!

Одевались долго – зимняя одежда требовала времени. Светлана крутилась перед зеркалом, поправляя шапку. Сергей натягивал валенки и думал, что в последний раз катался с горки лет в десять. В Воронеже, в той, прошлой жизни. Тысячу лет назад.

Охрана, конечно, увязалась следом. Двое в штатском, на почтительном расстоянии. Власик предлагал больше, но Сергей отказался. На своей даче, в своём парке – какая опасность?

Горка оказалась действительно большая. Крутой склон, укатанный детьми из соседнего посёлка. Сейчас – пустой, воскресное утро.

– Смотри! – Светлана уже тащила санки из сарая. – Я первая!

Она взобралась на вершину, села в санки, оттолкнулась – и полетела вниз с визгом. Санки подпрыгивали на ухабах, снежная пыль летела в лицо.

Внизу – кувырок в сугроб. Хохот.

– Папа! Теперь ты!

Сергей поднялся на горку. Посмотрел вниз – круто, метров тридцать. В его теперешнем теле – невысоком, грузноватом – это было рискованно.

А, к чёрту.

Он сел в санки, оттолкнулся.

Ветер ударил в лицо, мир превратился в белую полосу. Санки неслись вниз, подскакивая, вихляя. Сергей вцепился в верёвку, стараясь удержать равновесие.

Внизу – тот же сугроб. Он влетел в него, перекувыркнулся, выкатился на утоптанный снег.

Светлана хохотала – заливисто, звонко.

– У тебя снег на усах! Ты как Дед Мороз!

Сергей потрогал лицо – действительно, усы побелели от снега. Он фыркнул, стряхивая.

– Ещё раз?

– Ещё!

Они катались час – пока не замёрзли, пока щёки не стали красными от мороза и смеха. Охранники топтались в стороне, делая вид, что не видят, как вождь народов кувыркается в сугробах.

Отогревались в доме, у камина. Светлана сидела на ковре, закутавшись в плед, пила горячий шоколад. Сергей – в кресле, с чаем.

– Папа, – сказала она вдруг. – Ты стал другой.

Он напрягся. Осторожно:

– Какой – другой?

– Не знаю. – Она смотрела в огонь. – Раньше ты никогда не катался со мной на санках. Говорил – некогда, дела. А теперь – катаешься.

– Может, дел стало меньше.

– Неправда. Дел стало больше. Я же вижу, сколько ты работаешь. Ночами сидишь в кабинете.

Умная девочка. Наблюдательная.

– Просто понял кое‑что, – сказал Сергей. – Что работа никуда не денется. А ты – растёшь. Скоро вырастешь совсем, и будет поздно кататься на санках.

Светлана повернулась к нему.

– Это из‑за мамы?

Он не ожидал этого вопроса. Помолчал.

– Почему ты так думаешь?

– Не знаю. – Она снова смотрела в огонь. – После того как мама… После того – ты совсем закрылся. Не разговаривал со мной, не играл. Только работал. А потом – в прошлом году – вдруг изменился. Стал приходить, читать мне книжки. Гулять.

Надежда Аллилуева. Жена Сталина. Застрелилась в тридцать втором – почти шесть лет назад. Светлане тогда было шесть.

Сергей не знал, что ответить. Он не был её настоящим отцом. Не переживал ту трагедию, не чувствовал той боли. Он пришёл позже – в чужое тело, в чужую жизнь.

Но для Светланы – он был папой. Единственным.

– Наверное, – сказал он наконец, – я понял, что нельзя жить только прошлым. Мамы нет. Это… это больно. Но ты – есть. И я не хочу потерять ещё и тебя.

Светлана молчала. Потом встала, подошла к нему, обняла.

– Я рада, что ты изменился, – прошептала она. – Очень рада.

Сергей обнял её в ответ. Маленькую, тёплую, живую.

В этот момент – не было ни Испании, ни танков, ни надвигающейся войны. Только ребёнок, который нуждался в отце.

Ради этого – стоило бороться.

Вечером, когда Светлана ушла спать, Сергей сидел в кабинете.

Не работал – просто сидел. Смотрел на карту Европы, думал.

Три с половиной года до войны. Тысяча с лишним дней. И каждый день – выбор. Подписать документ или отложить. Спасти человека или пожертвовать. Работать или побыть с дочерью.

В той, прошлой жизни у него не было детей. Не было семьи. Были товарищи, война, госпиталь. Одиночество.

Здесь – была Светлана. Чужая дочь, которая стала своей. Которая смотрела на него с любовью и доверием.

Он не имел права её подвести.

Сергей встал, подошёл к окну. За стеклом – темнота, редкие огни охраны.

Завтра – снова работа. Кошкин, Тухачевский, Берия. Танки, самолёты, интриги. Война, которая придёт, несмотря ни на что.

Но сегодня – был хороший день.

Он выключил свет и пошёл спать.

12 января 1938 года

Поезд прибыл в Харьков ранним утром – ещё до рассвета, когда город только просыпался.

Сергей не любил поезда. Слишком долго, слишком много времени на размышления. Самолётом – быстрее, но Власик настоял: погода нелётная, метель по всей трассе. Пришлось смириться.

Зато выспался. Отдельный вагон, тишина, мерный стук колёс. Почти отпуск – если не считать папки документов, которую он проработал до двух ночи.

На перроне ждала делегация – директор завода, секретарь обкома, ещё какие‑то чины. Сергей пожал руки, выслушал приветствия, сел в машину.

– На завод, – сказал он. – Сразу.

Директор – грузный мужчина с испуганными глазами – заёрзал на сиденье.

– Товарищ Сталин, может, сначала в обком? Отдохнуть с дороги, позавтракать…

– На завод.

Директор замолчал.

Харьковский паровозостроительный завод имени Коминтерна – огромная территория, десятки цехов, тысячи рабочих. Здесь делали паровозы, тракторы и – танки. Много танков.

Кошкина Сергей нашёл в конструкторском бюро – длинном помещении с чертёжными столами вдоль стен. Конструктор склонился над кульманом, что‑то яростно чертил. Вокруг – помощники, тоже с карандашами.

– Михаил Ильич.

Кошкин обернулся – и замер. Невысокий, плотный, с умными живыми глазами. Сорок лет, но выглядел старше – работа съедала.

– Товарищ Сталин… Не ожидал… Нам не сообщили…

– Специально. Хочу видеть, как работаете, а не как встречаете начальство.

Кошкин вытер руки о халат, шагнул навстречу.

– Тогда – прошу. Покажу всё.

Они пошли по цехам. Кошкин рассказывал – быстро, увлечённо, забывая о субординации. Показывал узлы, агрегаты, чертежи.

– Вот корпус А‑20, товарищ Сталин. Колёсно‑гусеничный вариант, как требовало задание. Но я по‑прежнему считаю…

– Что нужен чисто гусеничный. Помню. Как продвигается А‑32?

Кошкин просветлел.

– Работаем! Параллельно с А‑20. Корпус уже в металле, ходовая часть – готова на семьдесят процентов. К лету будет прототип.

– К лету – это когда?

– Июнь‑июль. Если не подведут смежники.

– А подводят?

Кошкин замялся. Оглянулся на директора, который маячил сзади.

– Говори прямо, – сказал Сергей. – Я за этим приехал.

– Двигатели, товарищ Сталин. В‑2, дизельный. Производство – на соседнем заводе, у них свой план, свои проблемы. Нам дают по остаточному принципу. Три двигателя за последние два месяца, а нужно минимум десять для испытаний.

– Почему так мало?

– Брак. Процент брака – под сорок. Двигатель сложный, производство не отлажено. Хорошие движки уходят в серийные машины, нам достаётся что осталось.

Сергей кивнул. Это он знал – проблема дизелей была системной. В‑2 – прекрасный двигатель на бумаге, но в производстве капризный. Требовал точности, которую советская промышленность пока не могла обеспечить.

– Что ещё?

– Броня. – Кошкин подвёл его к листам металла, сложенным у стены. – Вот это – сорокапятимиллиметровая, для А‑32. Держит тридцатисемимиллиметровый снаряд на пятистах метрах. Но листы идут неравномерно, с раковинами. Каждый третий – в переплавку.

– Откуда броня?

– Мариупольский завод. Они стараются, но оборудование старое, технологии – довоенные. Нужна модернизация, а денег нет.

Сергей делал пометки в блокноте. Двигатели – сорок процентов брака. Броня – треть в отходы. Смежники срывают поставки. Классика советской промышленности.