Воронов — двадцать один год. Закрыл собой пролом в воротах.

Сидоренко — двадцать семь лет. Вынес раненого товарища под огнём, был убит на обратном пути.

Ахметов — тридцать два года. Пулемётчик на вышке. Стрелял до последнего патрона, потом — до последнего вздоха.

Иванов, Петров, Коваленко, Мамедов, Григорьев, Шевченко, Козлов, Яковлев.

Одиннадцать имён. Одиннадцать жизней, отданных за него.

Сергей брал каждый орден, держал в руках. Смотрел на фотографию. Пытался запомнить лицо.

Это было меньшее, что он мог сделать.

— Эти награды, — сказал он, — будут переданы семьям погибших. Вместе с пенсиями, квартирами, помощью. Государство не забудет тех, кто отдал за него жизнь.

Он помолчал.

— И я — не забуду.

После церемонии — неформальная часть.

Накрытые столы в соседнем зале. Еда, напитки. Сергей настоял — пусть люди поедят, отдохнут. Заслужили.

Он сам ходил между столами, разговаривал с бойцами. Не официально — просто. Как человек с человеком.

— Откуда родом?

— Как семья?

— Чего не хватает на службе?

Ответы были разными. Кто-то — из деревни под Смоленском, кто-то — из Баку. Семьи — у большинства были, дети — тоже. Не хватало — многого: жилья, денег, отпусков.

Сергей слушал, запоминал. Некоторые вещи — можно было исправить сразу. Другие — требовали времени.

К нему подошёл капитан Круглов — командир роты.

— Товарищ Сталин, разрешите обратиться?

— Давай, капитан.

— Ребята просили передать… мы… мы благодарны. За церемонию, за награды. Но главное — за то, что вы помните. Про тех, кто погиб.

— Как я могу не помнить?

Круглов замялся.

— Раньше… раньше было иначе, товарищ Сталин. Если кто-то из охраны погибал — тихо хоронили, семье — пенсию, и всё. Никто не знал, никто не помнил.

— А теперь?

— А теперь — Георгиевский зал. Ордена. Вы лично. Это… это много значит.

Сергей посмотрел на него — молодой ещё, лет тридцать. Но глаза — усталые, видевшие смерть.

— Капитан, я скажу тебе кое-что. Один раз.

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Те одиннадцать человек — они погибли из-за меня. Не за меня — из-за меня. Потому что я не сумел предотвратить мятеж раньше. Потому что позволил Ежову зайти слишком далеко.

Круглов молчал.

— Это — моя вина. И я буду нести её до конца жизни. Награды, церемонии — это не искупление. Искупления — нет. Есть только память. И обещание — что такое не повторится.

Он помолчал.

— Ты понимаешь?

— Понимаю, товарищ Сталин.

— Хорошо. Иди к своим людям.

В конце вечера — ещё один разговор.

Сергей нашёл Власика у окна, одного. Начальник охраны стоял, глядя на закат.

— Николай Сидорович.

— Товарищ Сталин.

— Как голова?

Власик коснулся повязки.

— Заживает. Врачи говорят — через неделю снимут швы.

— Хорошо.

Они стояли рядом, молча глядя на заходящее солнце.

— Товарищ Сталин, — Власик первым нарушил молчание. — Разрешите вопрос?

— Давай.

— Зачем всё это? Церемония, речи, награды? Раньше вы… раньше было иначе.

— Раньше было неправильно.

— Но почему изменилось?

Сергей молчал, обдумывая ответ.

— Потому что я понял кое-что, Николай Сидорович. Понял — слишком поздно, но понял.

— Что именно?

— Что государство — это не я. Не кабинеты, не приказы, не власть. Государство — это люди. Вот эти, — он кивнул в сторону зала, где сидели бойцы. — И миллионы других. Они — страна. А я — только тот, кому они доверили.

— Товарищ Сталин, я служу вам пятнадцать лет. Защищал вас, охранял, рисковал жизнью. И никогда не спрашивал — зачем. Это была моя работа. Я буду защищать вас до конца, товарищ Сталин.

Сергей протянул руку. Власик пожал её — крепко, по-мужски.

— Спасибо, Николай Сидорович.

— Служу Советскому Союзу.

Церемония закончилась к вечеру. Сергей стоял у окна, смотрел, как уходят машины.

19 июля 1937 года

Поликарпов приехал в Кремль по вызову — уже не первый раз за последние месяцы.

С апреля, когда Сергей впервые побывал на авиазаводе и увидел работу конструкторского бюро, они встречались трижды. Обсуждали И-180, проблемы с двигателем, сроки. Поликарпов постепенно привыкал к странному новому Сталину — тому, который не требовал невозможного, а спрашивал, слушал, пытался понять.

Сегодняшний вызов был связан с Испанией. Сергей хотел услышать мнение конструктора о том, как его машины показывают себя в реальном бою.

В приёмной Поликарпов ждал недолго — секретарь провёл его почти сразу.

— Николай Николаевич, проходи. Садись.

Поликарпов сел, положил на колени папку с документами. Уже не так нервничал, как в первый раз — но всё равно напряжён. Привычка, выработанная годами.

— Чай?

— Благодарю, товарищ Сталин.

Сергей налил ему сам — простой жест, который каждый раз заставлял конструктора удивляться.

— Николай Николаевич, я получил новые отчёты из Испании. По нашим истребителям. Хочу обсудить.

— Слушаю, товарищ Сталин.

Сергей достал папку, разложил на столе листы с донесениями.

— Вот последние данные. Бои под Брунете, июль. Наши И-16 против немецких «Мессершмиттов».

Поликарпов взял листы, пробежал глазами.

— Потери высокие, — констатировал он. — Выше, чем весной.

— Почему?

— Немцы получили новые машины, товарищ Сталин. Bf-109B — улучшенная модификация. Мощнее мотор, лучше скороподъёмность.

— А наши И-16?

— Наши — те же, что и год назад. Тип 5, тип 6. Модернизация идёт, но медленно.

Сергей откинулся в кресле.

— Расскажи подробнее. Что происходит в воздухе?

Поликарпов достал из своей папки схемы — он явно готовился к разговору.

— Вот смотрите, товарищ Сталин. И-16, последняя модификация в Испании — тип 10. Скорость — четыреста сорок километров в час на высоте три тысячи метров. Вооружение — четыре пулемёта ШКАС. Время виража — семнадцать секунд.

Он положил рядом другой лист.

— А вот Bf-109B. Скорость — четыреста семьдесят километров в час. Вооружение — два пулемёта и одна двадцатимиллиметровая пушка. Время виража — двадцать две секунды.

— То есть наш маневреннее, но медленнее?

— Именно так. На горизонтали И-16 превосходит «мессера». Наши лётчики это используют — навязывают ближний бой, крутят виражи.

— Но?

Поликарпов потёр переносицу — жест усталого человека, который слишком долго смотрит на чертежи.

— Но немцы изменили тактику. Они больше не лезут в «собачью свалку».

Он взял карандаш, начал рисовать на чистом листе.

— Раньше истребители воевали так: увидел противника — сошёлся, закрутился в манёвренном бою. Кто ловчее — тот победил.

Нарисовал два самолёта, кружащих друг вокруг друга.

— Теперь немцы делают иначе. Набирают высоту — пять, шесть тысяч метров. Оттуда пикируют на наши машины. Бьют сверху, на большой скорости. Один заход — и уходят вверх, снова набирают высоту.

Новый рисунок — самолёт, падающий сверху на другой.

— Наши не успевают реагировать. Пока развернёшься, пока наберёшь высоту — немец уже далеко. И снова пикирует.

Сергей смотрел на рисунки. Всё это он знал — из книг, из будущего. Но одно дело читать, другое — слышать от человека, который создаёт машины.

— То есть дело не только в самолёте, но и в тактике?

— И в том, и в другом, товарищ Сталин. Тактику немцы освоили лучше — они учатся быстро. Но и самолёт играет роль. «Мессер» быстрее на пикировании, лучше набирает высоту. Догнать его на И-16 — невозможно.

Сергей встал, прошёлся по кабинету.

— Николай Николаевич, в апреле мы говорили об И-180. Как продвигается работа?

Поликарпов оживился — это была его любимая тема.

— Работа идёт, товарищ Сталин. После вашего визита на завод дело сдвинулось. Швецов обещает М-88 к сентябрю — не серийный, но рабочий образец для испытаний.