Машина свернула на подъездную дорогу к даче. Гравий хрустел под колёсами. Сосны стояли вдоль обочины тёмной стеной, неподвижные в безветренном вечере.

Яков ждал.

⁂

Он стоял у крыльца, в командирской гимнастёрке без знаков различия, в фуражке, которую держал в руках. Увидел машину – вытянулся, надел фуражку. Лицо застыло в выражении, которое Сергей уже научился распознавать: готовность к удару. Так смотрят люди, привыкшие к отказам.

Сергей вышел из машины. Власик остался у ворот, понимал – не его дело.

Несколько шагов по дорожке, вымощенной красным кирпичом. Яков отдал честь, коротко, по уставу.

– Товарищ Сталин.

Не «отец». Товарищ Сталин. Сергей отметил это и ничего не сказал.

– Пойдём в дом.

Они вошли. В гостиной было прохладно, окна на северную сторону, солнце сюда не добиралось. На столе – графин с водой, два стакана, ваза с яблоками, которые никто не ел. Домработница Валентина Васильевна умела появляться вовремя и исчезать, когда нужно.

Сергей сел в кресло. Яков остался стоять.

– Садись.

Пауза. Яков сел на край стула, прямой, как на приёме у начальника. В каком‑то смысле так и было.

Сергей смотрел на него и думал: чужой человек. Родной сын этого тела – и совершенно чужой. Тридцать два года, и они не провели вместе и десяти часов за всю жизнь. Не вина Якова. Вина того, кто был здесь до Сергея. Того, настоящего.

– Твой рапорт, – сказал Сергей. – Прочитал.

Яков не ответил. Ждал.

– Хочешь на Халхин‑Гол.

– Да.

– Почему?

Молчание. Яков смотрел в сторону, на стену, на портрет Ленина, который висел здесь, когда Сергей въехал, и который он так и не снял. Потом – медленно, словно преодолевая сопротивление:

– Потому что я артиллерист. Два года в академии. Для этого.

– Для чего – для этого?

– Для войны.

Простые слова. Без пафоса, без «защиты Родины» и «священного долга». Просто: учился – хочу применить.

– Там опасно, – сказал Сергей.

Яков посмотрел на него впервые за весь разговор. В глазах мелькнуло что‑то – не злость, скорее горькое удивление.

– Я знаю.

– И всё равно?

– И всё равно.

Сергей встал, подошёл к окну. За окном – сад, яблони в мелкой завязи, уже отцветшие. Тишина, нарушаемая только птицами. Дача, построенная для отдыха вождя, в которой вождь никогда не отдыхал.

Он думал о том, что знал из будущего. О плене, о Заксенхаузене, о проволоке под током. Об отце, который не обменял сына. О сыне, который умер, так и не узнав, любил ли его отец хоть когда‑нибудь.

Здесь всё могло быть иначе.

– Я отпущу тебя, – сказал Сергей, не оборачиваясь. – Но не в штаб и не в тыл.

Тишина за спиной. Яков ждал.

– Нам нужны корректировщики артиллерийского огня. Люди, которые идут с пехотой на передовую, с рацией и биноклем, и наводят батарею на цель. В Испании это работало. Те, кто видит – направляет тех, кто стреляет. Без этого артиллерия бьёт вслепую.

Он обернулся. Яков смотрел на него неподвижно, только желваки ходили на скулах.

– Это… – Яков запнулся. – Это опасная работа.

– Да.

– НП под огнём. Корректировщиков выбивают первыми.

– Знаю.

– И ты… – Яков не договорил. Встал. Сделал шаг к двери, остановился, обернулся. – Почему?

Хороший вопрос. Честный. Почему отец, который тридцать два года держал сына на расстоянии, вдруг отправляет его под пули? Не прячет, не устраивает в тёплое место, а бросает в самое пекло?

Сергей молчал. Не потому что не знал ответа. Потому что ответ был сложным и личным, намертво связанным с тем, чего он не мог объяснить. С памятью о плене, которого ещё не было. С желанием, чтобы этот человек прожил другую жизнь. Свою, а не ту, что написана в учебниках.

– Потому что ты – артиллерист, – сказал Сергей наконец. – Ты сам сказал. Два года в академии. Корректировщик – это артиллерия. Настоящая, не штабная. То, для чего учатся.

Яков смотрел на него долго, пытаясь понять. Не понимал.

– Ты мог отказать, – сказал он тихо. – Мог сказать: нет, оставайся в Москве. Никто бы не удивился.

– Мог.

– Почему не сказал?

Сергей сделал несколько шагов к нему. Остановился в двух метрах. Ближе, чем они стояли когда‑либо за последние годы.

– Потому что если я скажу «нет» – ты будешь сыном Сталина. Которого берегут. Которого прячут. Которого не пускают туда, где опасно. Ты проживёшь с этим всю жизнь. И возненавидишь меня ещё больше, чем сейчас.

Яков дёрнулся, будто от удара.

– Я не…

– Ненавидишь. Имеешь право. Я знаю, каким отцом был. Каким не был.

Молчание. Тяжёлое, как свинец. За окном пела какая‑то птица, бессмысленно‑радостная.

– Война, – сказал Сергей, – это шанс. Стать собой. Не моей тенью, не сыном вождя, а человеком, который сделал что‑то сам. Ты вернёшься оттуда другим. Или не вернёшься.

– Ты… – Яков сглотнул. – Ты думаешь, я не вернусь?

– Я думаю, что ты вернёшься. Но это должен быть твой риск. Твоя война. Не моя.

Яков не ответил. Стоял, опустив голову, сжимая фуражку побелевшими пальцами. Потом выпрямился. Посмотрел Сергею в глаза – прямо, без вызова, но и без страха.

– Когда?

– Послезавтра самолёт до Читы. Оттуда в Тамцаг‑Булак. Явишься к командиру сто семьдесят пятого артполка. Скажешь – от меня.

– Не хочу, чтобы знали.

– Не узнают. Документы на имя лейтенанта Джугашвили. Фамилия грузинская, их много. Жуков знать не будет.

Яков кивнул. Надел фуражку. Вытянулся.

– Разрешите идти?

Сергей смотрел на него. На сына, которого не знал и которого отправлял на войну. На человека, чью смерть он помнил и чью жизнь пытался переписать.

– Разрешаю.

Яков повернулся и вышел. Шаги простучали по коридору, хлопнула входная дверь. Зашуршал гравий на дорожке.

Сергей стоял у окна и смотрел, как фигура в командирской гимнастёрке идёт к воротам. Яков не обернулся. Ни разу.

Графин с водой стоял на столе, нетронутый. Яблоки лежали в вазе, и на одном из них уже появилась коричневая точка – начало гнили.

Валентина Васильевна заглянула в дверь.

– Чаю, Иосиф Виссарионович?

– Нет. Спасибо.

Она ушла, бесшумная, как всегда.

Сергей достал трубку, повертел в пальцах, но не закурил. Просто держал, постукивая мундштуком по ладони.

Послезавтра Яков улетит. Через две недели будет на фронте. Через месяц – может быть, мёртв.

Или жив. Другой. Свой собственный.

Спрятать – не значит спасти. Можно только дать шанс.

Сергей закурил. Дым повис в неподвижном воздухе гостиной, синеватый, горький.

За окном темнело. Вечер переходил в ночь, и где‑то далеко, за тысячи километров, в монгольской степи уже гремели пушки.

18 июня 1939 года. Станция Соловьёвск – Монголия

Грузовик дёргался на каждой кочке, и Фёдор Кузьмин, вцепившись в баранку, думал о том, что если так пойдёт дальше, он лишится зубов ещё до того, как увидит эту проклятую Монголию.

Станция Соловьёвск осталась позади три часа назад. Пыльный полустанок на краю света, деревянный перрон, криво прибитая вывеска с облупившейся краской. Сорок грузовиков стояли в ряд у товарных складов, крытые брезентом, и никто не говорил, что под брезентом. Не положено. Фёдор и сам не знал, что везёт: ящики, тяжёлые, деревянные, с цифрами и буквами на крышках. Снаряды, наверное. Или патроны. Или чёрт его знает что. Его дело доставить.

Колонна вытянулась вдоль дороги, если это можно было назвать дорогой. Две колеи в траве, кое‑где укреплённые щебнем, кое‑где ничем. Степь. От горизонта до горизонта ничего, кроме желтоватой травы, полыни и неба, огромного, выцветшего, давящего. Ни деревьев, ни домов, ни людей. Только столбики вдоль обочины, обозначающие километры. Каждый десятый – красный. Остальные белые. Или были белые, пока их не занесло пылью.