— Имя?

Ежов замялся.

— Это закрытая информация, товарищ Сталин. Раскрытие может поставить под удар…

— Имя, — повторил Сергей, и в голосе появилась сталь.

Пауза.

— Скоблин, товарищ Сталин. Генерал Скоблин, работает в эмиграции.

Скоблин. Сергей помнил это имя — двойной агент, работавший и на НКВД, и на немцев. Его показания не стоили ничего.

— И ты веришь этому источнику?

— Он проверенный, товарищ Сталин. Много лет работает…

— Проверенный, — Сергей отложил бумаги. — Расскажи мне, Николай Иванович. Как проходит проверка? Сравниваете с другими источниками? Экспертиза подлинности?

Ежов молчал.

— Или просто — принесли бумаги, и сразу арестовывать?

— Товарищ Сталин, документы…

— Документы я изучу сам. Мне нужна независимая экспертиза. Подлинность бумаги, печатей, подписей. Артузов ещё жив?

Ежов вздрогнул. Артур Артузов — бывший начальник иностранного отдела ОГПУ, один из лучших специалистов по разведке. В реальной истории расстрелян в тридцать седьмом.

— Жив, товарищ Сталин. Но он под следствием…

— Освободить. Доставить ко мне. Сегодня.

— Товарищ Сталин, он сам замешан…

— Сегодня, Николай Иванович. И принеси оригиналы документов, не копии. Это понятно?

Ежов смотрел на него — растерянно, с нарастающим страхом. Хозяин менял правила игры, и нарком не понимал — почему.

— Понятно, товарищ Сталин.

— Иди.

Ежов ушёл. Сергей остался с папкой.

Он листал страницы, изучая «доказательства». Переписка Тухачевского с немецкими генералами. Планы переворота. Списки участников.

Всё это выглядело убедительно — для того, кто хотел верить. Но Сергей знал историю. Знал, что в сорок первом немецкие танки дойдут до Москвы именно потому, что армия осталась без опытных командиров.

Тухачевский был не ангелом. Жёсткий, амбициозный, иногда жестокий — подавление Тамбовского восстания, например. Но он понимал современную войну. Понимал, что нужны танковые клинья, массированные удары, взаимодействие родов войск.

Без него — армия слепа.

Вечером того же дня привезли Артузова.

Он выглядел плохо — похудел, осунулся, под глазами тёмные круги. Несколько месяцев под следствием оставляют следы.

— Садись, Артур Христианович, — Сергей указал на кресло. — Чай будешь?

Артузов сел — осторожно, как человек, ожидающий удара.

— Спасибо, товарищ Сталин.

Поскрёбышев принёс чай. Сергей подождал, пока тот выйдет.

— Мне нужна твоя экспертиза, — он положил на стол немецкие документы. — Посмотри.

Артузов взял первый лист. Читал медленно, внимательно. Потом — второй. Третий.

Через полчаса поднял глаза.

— Что именно вас интересует, товарищ Сталин?

— Подлинность.

Артузов помолчал, выбирая слова.

— Бумага — немецкая, это точно. Качество соответствует тридцатым годам. Печати — похожи на настоящие, но… — он замялся.

— Договаривай.

— Есть несоответствия, товарищ Сталин. Вот здесь, — он показал на один из документов. — Штамп генерального штаба датирован мартом тридцать шестого. Но в марте тридцать шестого использовался другой формат штампа — я знаю точно, у нас были образцы.

— Ещё?

— Подписи. Вот эта — якобы генерал фон Сект. Но фон Сект умер в декабре тридцать шестого, а документ датирован январём тридцать седьмого.

Мёртвый генерал подписывает документы. Хорошая работа, Ежов.

— Твоё заключение?

Артузов посмотрел на него — прямо, без страха. Понимал, что от ответа зависит его жизнь.

— Фальшивка, товарищ Сталин. Качественная, но фальшивка.

— Кто мог изготовить?

— Немцы. Или… — он замолчал.

— Или?

— Или наши, товарищ Сталин. Техническая база есть, специалисты тоже.

Сергей кивнул. Этого он и ожидал.

— Оформи заключение письменно. С деталями, с доказательствами. Срок — три дня.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— И, Артур Христианович… ты пока поживёшь здесь, на даче. Для твоей безопасности.

Артузов понял. Если он вернётся на Лубянку — до утра не доживёт.

— Спасибо, товарищ Сталин.

— Не благодари. Работай.

Ночью Сергей не спал — как обычно.

Сидел в кабинете, смотрел на документы. Фальшивки, которые должны были уничтожить армию.

В его истории — уничтожили. Тухачевский расстрелян. Якир расстрелян. Уборевич расстрелян. Тысячи командиров — в лагерях или в земле.

А потом — сорок первый. Котлы под Минском, под Киевом, под Вязьмой. Миллионы пленных. Немцы у стен Москвы.

Он не мог этого допустить.

Но как остановить машину, которая уже набрала ход? Ежов жаждет крови. Политбюро напугано. Система требует жертв.

Один против всех.

Нет. Не один. Есть Молотов — осторожный, но разумный. Есть Серго — ослабленный, но живой. Есть Берия — опасный, но полезный.

И есть он сам — человек из будущего в теле диктатора. Человек, который знает, чем всё закончится.

Сергей взял ручку, начал писать план.

'Цели:

Сохранить Тухачевского — ключевой военный мозгМинимизировать потери среди командировОслабить Ежова, не вызывая подозренийПодготовить почву для реформы армии

Методы:

Дискредитация «немецкого досье» — экспертиза АртузоваТребование реальных доказательств, а не признанийИспользование Берии для контроля над НКВДПубличная позиция: «армия нужна для войны, не для расстрелов»

Риски:

Ежов может обойти — действовать через Политбюро или напрямуюФабрикация новых доказательствДавление со стороны других членов руководстваСобственная безопасность — если зайду слишком далеко…»

Он остановился. О собственной безопасности думать не хотелось. Но приходилось.

В этом мире он — Сталин. Неприкосновенный, всесильный. Но так ли это? История знает случаи, когда диктаторов свергали собственные соратники. Если Ежов почувствует, что его власть под угрозой…

Нет. Об этом потом. Сейчас — главное.

Тухачевский должен жить.

Пятого мая — звонок от Светланы.

— Папа! Ты обещал, что мы пойдём в зоопарк!

Сергей улыбнулся — впервые за дни.

— Обещал. Когда?

— Сегодня! Сейчас! Ну пожалуйста!

Он посмотрел на стол — папки, документы, списки. Всё это может подождать.

— Хорошо. Через час.

— Ура!

Зоопарк. Слоны, обезьяны, мороженое. Нормальная жизнь — та, ради которой всё это.

Сергей встал, отложил бумаги. Война подождёт. Ежов подождёт. Тухачевский…

Нет. Тухачевский не подождёт. Но несколько часов — можно.

Он вышел из кабинета, и охрана потянулась следом. Где-то в Кремле ждала одиннадцатилетняя девочка, для которой он — просто папа.

Странное чувство — быть отцом чужого ребёнка. Но Светлана давно стала своей. Его якорем в этом безумии. Напоминанием о том, зачем всё это.

Ради неё. Ради миллионов таких, как она. Ради того, чтобы они выросли, чтобы не погибли в сорок первом.

Сергей шёл по кремлёвским коридорам и думал о маршале, который не должен умереть. О наркоме, который жаждет крови. О войне, которая неизбежна.

И о девочке, которая ждёт его в зоопарке.

Кортеж из трёх чёрных «Паккардов» выехал из Спасских ворот в половине второго.

Сергей сидел на заднем сиденье, Светлана — рядом, прижавшись к окну. Глаза горели от предвкушения. Для неё это было приключение. Для охраны — операция уровня государственной важности.

Власик ехал в головной машине, координируя по рации. Ещё утром, когда Сергей объявил о поездке, начальник охраны побледнел.

— Товарищ Сталин, зоопарк — открытая территория. Много людей, сложно контролировать…

— Справишься, — отрезал Сергей.

И Власик справился. За три часа его люди прочесали территорию, проверили сотрудников, расставили посты. Зоопарк закрыли «на санитарный день» — посетителей вежливо, но твёрдо вывели за ворота.

Когда кортеж остановился у главного входа, там уже ждала делегация. Директор зоопарка — полный мужчина в очках, с каплями пота на лысине — вытянулся по стойке смирно. Рядом — заместители, научные сотрудники, кто-то из партийного руководства Москвы.