— Что ты хочешь узнать?

— Какая она была? По-настоящему, не как в рассказах.

— А какие рассказы?

— Ну… что она была красивая и добрая. И что очень тебя любила.

Сергей молчал.

— Это правда? — спросила Светлана.

— Правда, — сказал он. Не зная, правда ли.

— А ты её любил?

Вопрос — простой и невозможный.

— Да, — сказал он. — Любил.

— А почему она умерла?

Сергей закрыл глаза.

Что ответить? Что её убили? Что она покончила с собой? Что настоящий Сталин довёл её до этого — равнодушием, жестокостью, изменами?

— Она болела, — сказал он наконец. — Внутри. Такая болезнь, которую не видно снаружи.

— Душевная болезнь?

— Можно и так сказать.

Светлана помолчала.

— Мне иногда снится, что она приходит. Сидит рядом с кроватью и смотрит. Не говорит ничего — просто смотрит.

— И что ты чувствуешь?

— Грусть. Очень сильную грусть. Как будто она хочет что-то сказать, но не может.

Сергей обнял её.

— Она хочет сказать, что любит тебя. Что всегда будет любить. Что бы ни случилось.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Возвращались в сумерках.

Светлана уснула в машине, положив голову ему на плечо. Сергей сидел неподвижно, боясь её разбудить.

За окном проплывала Москва — вечерняя, зажигающая огни. Обычный летний вечер. Обычная жизнь.

Но он знал, что ничего обычного в его жизни нет. И не будет.

Через несколько лет — война. Миллионы погибших. Разрушенные города, сожжённые деревни. Дети, потерявшие родителей. Родители, потерявшие детей.

Можно ли это предотвратить? Можно ли сделать так, чтобы жертв было меньше?

Он не знал. Но должен был попытаться.

Ради неё. Ради Светланы, которая спала у него на плече. Ради миллионов таких, как она.

У дома на Грановского Светлана проснулась.

— Уже приехали?

— Приехали.

— Папа, это был лучший день. Правда.

— Я рад.

Она обняла его — крепко, по-детски.

— Приезжай ещё. Пожалуйста.

— Приеду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она выскочила из машины, побежала к подъезду. У двери обернулась, помахала. И исчезла внутри. Сергей смотрел на закрывшуюся дверь. Обещание. Он дал обещание. И должен был его сдержать. Что бы ни случилось.

10 июля 1937 года

Заседание началось в полдень.

Кабинет для совещаний в Кремле — длинный стол, портреты на стенах, тяжёлые шторы на окнах. За столом — двенадцать человек: члены Политбюро, военные, представители разведки.

Сергей занял место во главе, оглядел присутствующих.

Молотов — справа, с блокнотом. Ворошилов — слева, в маршальском мундире. Дальше — Будённый, Шапошников, Уборевич. И отдельно, в конце стола — двое в штатском: Слуцкий из иностранного отдела НКВД и Берзин из военной разведки.

— Начнём, — сказал Сергей. — Товарищ Слуцкий, докладывайте.

Слуцкий встал — невысокий, лысоватый, с папкой в руках.

— Товарищ Сталин, товарищи. Ситуация в Испании за последний месяц существенно ухудшилась.

Он разложил на столе карту — Пиренейский полуостров, испещрённый стрелками и пометками.

— Шестого июля республиканские войска начали наступление под Брунете, западнее Мадрида. Цель — отвлечь силы мятежников от Северного фронта, где положение критическое. Первые два дня — успех, продвижение на пятнадцать километров. Но сейчас наступление захлебнулось.

— Причины? — спросил Ворошилов.

— Несколько, товарищ маршал. Первое — авиация противника. Франко перебросил под Брунете почти все свои истребители и бомбардировщики. Легион «Кондор» работает круглосуточно.

— Сколько самолётов?

— По нашим данным — около двухсот машин. Мессершмитты Bf-109, новая модификация. Превосходят наши И-16 по скорости и вооружению. Плюс бомбардировщики — «Хейнкели», «Юнкерсы».

Сергей слушал молча. Всё это он знал — из книг, из будущего. Брунете станет кровавой мясорубкой, республиканцы потеряют лучшие части и не добьются стратегического результата.

— Второе, — продолжал Слуцкий, — танки. Мятежники получили новую партию немецких Pz.I и итальянских «Ансальдо». Наши Т-26 по-прежнему превосходят их в огневой мощи, но у противника — численное преимущество.

— Сколько танков у нас? — спросил Будённый.

— В Испании сейчас — около ста пятидесяти машин. Из них боеспособных — не более ста. Потери высокие, запчастей не хватает.

Сергей взял карандаш, постучал по столу.

— Товарищ Слуцкий, вы говорите о тактике. А стратегическая картина?

Слуцкий помрачнел.

— Стратегически, товарищ Сталин, положение республики тяжёлое. Север практически потерян — Бильбао пал девятнадцатого июня, Сантандер под угрозой. Когда мятежники закончат с Севером, они перебросят силы на Центральный фронт. Это — вопрос месяцев.

— И тогда?

— Тогда у Франко будет численное превосходство по всем направлениям. Республика сможет держаться — год, может, полтора. Но без внешней помощи…

Он не договорил. Не нужно было.

Берзин поднялся следующим.

— Товарищ Сталин, разрешите дополнить по военной линии.

— Давай.

Берзин — высокий латыш с жёстким лицом — развернул свою карту, более детальную.

— Наши советники на местах сообщают о серьёзных проблемах в республиканской армии. Главное — командование. Единой структуры нет, каждая партия тянет в свою сторону. Коммунисты, анархисты, социалисты — все воюют по-своему.

— А интербригады?

— Интербригады — единственные дисциплинированные части. Но их мало, и потери — катастрофические. Под Брунете одиннадцатая и пятнадцатая бригады потеряли до сорока процентов личного состава за четыре дня.

Сорок процентов. Сергей помнил эти цифры. В его истории они были такими же — или хуже.

— Что с нашими людьми? — спросил он.

— Советские добровольцы — танкисты, лётчики, советники — несут потери. С начала года погибли сорок три человека, ранены более ста.

Ворошилов нахмурился.

— Это много. Слишком много для «ограниченного контингента».

— Война не бывает ограниченной, товарищ маршал, — ответил Берзин. — Люди гибнут одинаково — что в большой войне, что в малой.

Сергей встал, прошёлся вдоль стола.

— Товарищи, давайте разберёмся. Год назад мы приняли решение — помочь Испанской республике. Оружие, техника, специалисты. Цель была ясной: не дать фашизму победить, получить опыт современной войны, проверить нашу технику в боевых условиях.

Он остановился у карты.

— Что мы имеем сейчас? Республика проигрывает. Медленно, но верно. Наша помощь замедляет этот процесс, но не останавливает его. Почему?

Молчание.

— Товарищ Молотов, ваше мнение?

Молотов снял очки, протёр платком.

— Потому что помогаем не только мы, Коба. Германия и Италия снабжают Франко в три раза большем объёме. У них — промышленность ближе, логистика проще. Наши грузы идут морем, через Средиземное, где итальянские подлодки топят транспорты.

— Сколько потеряли?

— За последние три месяца — семь судов с грузом. Это тысячи тонн оружия и боеприпасов.

Сергей кивнул.

— То есть проблема не в том, что мы мало даём. Проблема — в доставке.

— И в том, что противник даёт больше, — добавил Ворошилов. — Немцы отправили в Испанию почти весь легион «Кондор» — это три сотни самолётов и пять тысяч человек. Итальянцы — целый корпус, пятьдесят тысяч солдат.

— А мы?

— Три тысячи специалистов. Танкисты, лётчики, советники, переводчики.

— Почему так мало?

Ворошилов замялся.

— Товарищ Сталин, вы сами определяли рамки операции. «Помощь, но не интервенция».

Сергей помнил. В его истории Сталин боялся прямого столкновения с Германией. Не хотел давать Гитлеру повод для войны раньше времени. Поэтому — «добровольцы», а не регулярные части. «Помощь», а не интервенция.

Но эта осторожность привела к поражению республики. К победе Франко. К тому, что фашизм укрепился в Европе.