— А если он готов на мятеж?

Тишина.

Сергей посмотрел на Берию.

— Лаврентий Павлович. Что у тебя на Ежова?

Берия достал папку.

— Достаточно, товарищ Сталин. Пьянство. Связи с иностранцами. Личное обогащение за счёт конфискованного имущества. И… — он замялся.

— Говори.

— Моральное разложение. Есть показания о его… интимных связях. С мужчинами.

В тридцать седьмом году это было преступление. Статья 121.

— Готовь материалы, — сказал Сергей. — Если понадобится — используем.

Берия кивнул.

— И усиль наблюдение. Я хочу знать каждый шаг Ежова. Кого он встречает, о чём говорит, что планирует. Если он попытается что-то сделать за моей спиной — я должен знать первым.

— Сделаю, товарищ Сталин.

Сергей встал.

— Товарищи, неделя. Через неделю всё решится. Будьте готовы.

Они разошлись — тихо, по одному.

Семь дней растянулись в вечность.

Сергей почти не спал — час-два под утро, когда тело отказывалось подчиняться. Остальное время — работа. Документы, встречи, звонки, планирование.

И ожидание удара.

Ежов не сидел сложа руки. Отчёты Берии приходили дважды в день — нарком НКВД метался как загнанный зверь. Встречи с Фриновским, с начальниками управлений, с особо доверенными следователями. Допросы арестованных — круглосуточно, без перерывов.

Машина работала на пределе, выжимая из людей всё, что можно было выжать.

Семнадцатого мая — новые показания Примакова. Ещё более подробные, ещё более чудовищные. Планы убийства Сталина, связи с немецкой разведкой, списки участников заговора.

Восемнадцатого — показания Путны. То же самое, слово в слово. Как под копирку.

Девятнадцатого — ещё трое арестованных «признались» в участии в заговоре.

Сергей читал протоколы и видел — Ежов готовил бомбу. Хотел завалить Политбюро показаниями, похоронить под грудой «признаний». Количество вместо качества.

Двадцатого мая — первая попытка обхода.

Поскрёбышев доложил утром:

— Товарищ Сталин, товарищ Ежов запрашивает санкцию на арест Тухачевского. Срочно. Говорит — получены новые данные чрезвычайной важности.

Сергей отложил бумаги.

— Какие данные?

— Не уточняет, товарищ Сталин. Говорит — только лично.

— Пусть приезжает.

Ежов явился через час — взмыленный, с красными глазами. Папка в руках — толстая, с грифом «Совершенно секретно».

— Товарищ Сталин, — он даже не сел, говорил стоя. — Получено признание ключевого свидетеля. Фельдман, начальник управления кадров РККА. Он полностью раскрыл структуру заговора.

— Фельдман арестован?

— Вчера, товарищ Сталин. По оперативным данным.

— Без моей санкции?

Ежов замялся.

— Оперативная необходимость, товарищ Сталин. Он мог скрыться…

— Куда скрыться? — Сергей повысил голос. — Начальник управления кадров — куда он мог скрыться? За границу? На Луну?

Молчание.

— Показания, — Сергей протянул руку.

Ежов передал папку. Сергей читал быстро, выхватывая главное.

«Я, Фельдман Борис Миронович, признаю, что являлся участником военно-фашистского заговора… Руководителем заговора являлся Тухачевский М. Н… По его указанию я проводил вредительскую работу в области кадровой политики РККА, выдвигая на командные должности участников заговора…»

Дальше — имена. Десятки имён. Командиры дивизий, корпусов, армий. Все — «заговорщики».

— Когда получены показания? — спросил Сергей.

— Сегодня ночью, товарищ Сталин.

— За одну ночь?

— Фельдман сразу пошёл на сотрудничество. Видимо, понял безнадёжность положения.

Сергей отложил папку.

— Или понял, что его будут бить, пока не подпишет. Что с ним делали?

— Стандартные методы следствия…

— Конкретно.

Ежов молчал.

— Конкретно, Николай Иванович. Били? Не давали спать? Угрожали семье?

— Товарищ Сталин, это допустимые методы…

— Кем допустимые? Где документ?

Снова молчание. Снова тот же вопрос, на который Ежов не мог ответить.

— Санкцию на арест Тухачевского не даю, — сказал Сергей. — До заседания Политбюро — никаких арестов военных. Это мой приказ.

— Но показания…

— Показания я видел. Они ничего не доказывают.

Ежов стоял неподвижно. Лицо — белое, на скулах ходили желваки.

— Товарищ Сталин, — голос его стал тихим, почти вкрадчивым. — Вы понимаете, что делаете? Вы защищаете врагов народа.

— Я защищаю армию от тех, кто хочет её уничтожить.

— Армия заражена изменой!

— Армия заражена страхом. Страхом перед тобой и твоими людьми. Командиры боятся принимать решения, боятся высказывать мнения, боятся дышать — потому что любое слово может стать поводом для ареста.

Сергей встал, подошёл к Ежову вплотную.

— Ты знаешь, что будет через несколько лет? Война. Большая война с Германией. И воевать будут не твои следователи, а те командиры, которых ты хочешь расстрелять. Если мы их потеряем сейчас — кто поведёт армию в бой?

— Выдвинем новых…

— Каких новых? Лейтенантов, которые за год станут генералами? Так не бывает, Николай Иванович. Командира готовят десятилетиями. А ты хочешь уничтожить за месяц то, что создавалось двадцать лет.

Ежов молчал. В глазах — уже не страх, не злость. Что-то другое. Расчёт?

— Товарищ Сталин, — сказал он медленно. — Я выполняю свой долг. Защищаю государство от врагов. Если вы считаете, что я неправ — снимите меня.

Вызов. Открытый, прямой.

Сергей смотрел на него — на этого маленького человека, который держал в руках судьбы миллионов.

— Всему своё время, Николай Иванович. Всему своё время.

Он вернулся к столу.

— Свободен. До заседания Политбюро — никаких арестов. Это приказ.

Ежов вышел.

Сергей сел, закрыл глаза.

«Снимите меня».

Ежов понял. Понял, что его время заканчивается. И теперь — будет бороться за выживание.

Опасный враг — загнанный в угол враг.

Двадцать первого мая — неожиданный визит.

Светлана приехала на дачу после школы — без предупреждения, просто захотела увидеть отца.

Сергей отложил бумаги, вышел её встречать.

— Папа! — она бросилась к нему, обняла. — Я соскучилась!

— Я тоже, — он погладил её по голове. — Как школа?

— Хорошо. Получила пятёрку по истории. А ты почему не приезжаешь? Тебя совсем не видно.

— Работа, — сказал Сергей. — Много работы.

Они прошли в дом. Светлана болтала о школе, о подругах, о книгах, которые читала. Обычная детская жизнь — такая далёкая от того, что происходило вокруг.

— Папа, — она вдруг замолчала, посмотрела серьёзно. — У тебя что-то случилось?

— Почему ты спрашиваешь?

— У тебя глаза грустные. И вот тут, — она коснулась его лба, — морщинка. Она появляется, когда ты о плохом думаешь.

Сергей улыбнулся — через силу.

— Просто устал. Много дел.

— Каких дел?

Как объяснить одиннадцатилетней девочке? Что её отец — или человек, которого она считает отцом — пытается остановить машину смерти? Что каждый день решается, кому жить, кому умереть? Что война за будущее идёт прямо сейчас, в этих кабинетах?

— Государственных, — сказал он. — Скучных. Тебе неинтересно.

— Мне интересно всё, что связано с тобой.

Она обняла его снова, прижалась.

— Папа, ты справишься. Ты всегда справляешься.

Сергей обнял её в ответ. Маленькое тёплое тело, детский запах.

Ради неё. Ради миллионов таких, как она.

— Справлюсь, — сказал он. — Обещаю.

Ночью, после того как Светлану увезли обратно в Москву, Сергей долго стоял у окна.

Завтра — двадцать второе мая. Послезавтра — заседание Политбюро.

Всё было готово. Экспертиза Артузова. Показания Корка — тот подтвердил готовность отказаться от признаний. Материалы Берии на Ежова — на крайний случай.

Но что-то не давало покоя.

Ежов слишком спокоен. После того разговора — «снимите меня» — он не предпринял ничего явного. Допросы продолжались, но арестов не было. Как будто ждал чего-то.