— Троих из четверых, товарищ Сталин. Четвёртый… — Берия замялся.

— Томашевич?

— Да. Расстрелян в марте. До нашего вмешательства.

Молчание.

— Семье помогли?

— Да, товарищ Сталин. Пенсия, квартира. Реабилитация — посмертная.

Посмертная реабилитация. Слова, которые ничего не возвращают.

После доклада — разговор о будущем.

— Лаврентий Павлович, — Сергей откинулся в кресле. — Как думаешь — сколько времени нужно, чтобы разобрать всё?

— Всё — это сколько, товарищ Сталин?

— Все несправедливые приговоры. Всех невинно осуждённых.

Берия снял пенсне, протёр.

— При нынешних темпах — пять-семь лет. При ускоренных — три-четыре. Но это — только пересмотр. Освобождение, восстановление прав, возвращение к жизни — дольше.

— А если — только самые вопиющие случаи? Расстрельные приговоры, длительные сроки?

— Тогда — быстрее. Год-полтора.

Год-полтора. К тридцать девятому можно успеть — освободить тех, кого ещё можно спасти.

— Сосредоточься на этом, — сказал Сергей. — Приоритет — расстрельные дела и сроки свыше десяти лет. Там — самые тяжёлые случаи.

— Сделаем.

— И ещё — отдельный список. Учёные, конструкторы, инженеры. Все, кто сидит по техническим специальностям. Их — в первую очередь.

— Сделаем.

Берия коротко кивнул — и вышел.

Тишина. Цифры на столе. Двадцать три тысячи дел рассмотрено. Девять тысяч — прекращено. Семь тысяч человек — на свободе.

А восемьсот тысяч — всё ещё за колючей проволокой.

Реабилитация начнётся только после смерти Сталина. Через пятнадцать лет. Многие не доживут. Так было. Так должно было быть.

Здесь — началась сейчас. Медленно, со скрипом, против сопротивления системы. Но началась.

Каждый освобождённый — это жизнь. Семья, которая дождалась. Дети, которые увидят отца. Специалист, который вернётся к работе.

Семь тысяч жизней за четыре месяца.

Мало. Ничтожно мало по сравнению с масштабом трагедии.

Но больше, чем ничего.

Вечером — другой посетитель.

Вышинский — прокурор СССР, человек с острым лицом и холодными глазами. Тот самый, который вёл показательные процессы, требовал расстрелов, называл подсудимых «бешеными собаками».

Теперь — председатель комиссии по расследованию преступлений НКВД.

Ирония истории? Или расчёт — кто лучше знает систему, чем тот, кто был её частью?

— Товарищ Сталин, — Вышинский сел, положил папку на колени. — Докладываю о ходе расследования по делу бывшего наркома Ежова.

— Слушаю.

— Следствие завершено. Собраны показания семидесяти трёх свидетелей, изучены документы, проведены экспертизы. Обвинение готово.

— В чём обвиняется?

— Превышение власти, фальсификация уголовных дел, применение незаконных методов следствия, организация массовых репрессий против невинных граждан. И — попытка вооружённого мятежа двадцать второго июня.

— Расстрельная статья?

— По совокупности — да, товарищ Сталин. Высшая мера.

Сергей помолчал.

— Нет.

Вышинский поднял брови.

— Простите, товарищ Сталин?

— Не расстрел. Заключение. Двадцать пять лет.

— Но… товарищ Сталин, по закону…

— По закону — суд определяет меру наказания. Я говорю о рекомендации. Передайте суду — расстрел нецелесообразен.

Вышинский смотрел на него — непонимающе, почти испуганно.

— Могу я узнать причину, товарищ Сталин?

— Можешь. Расстрел — это точка. Конец истории. А мне нужно, чтобы история продолжалась. Чтобы Ежов сидел в лагере — том самом, куда отправлял других. Чтобы каждый день вспоминал, что он делал. Чтобы знал — возмездие бывает не только смертью.

Он помолчал.

— И ещё — чтобы другие видели. Видели, что палач получил то же, что давал жертвам. Это — урок. Важный урок.

Вышинский медленно кивнул.

— Понимаю, товарищ Сталин. Передам.

После ухода Вышинского — тишина.

Сергей стоял у окна, смотрел на вечернюю Москву. Огни, движение, жизнь.

Ежов будет жить. В лагере, в бараке, среди тех, кого сам туда отправил. Каждый день — напоминание о содеянном.

Достаточное ли наказание? Для тысяч погибших, для сотен тысяч искалеченных судеб?

Нет. Никакое наказание не будет достаточным.

Но расстрел — слишком просто. Слишком быстро. Пуля в затылок — и всё кончено. Никаких страданий, никакого осознания.

А так — годы. Годы, чтобы думать. Годы, чтобы понять.

Если он способен понять.

Ночью — работа с документами.

Списки освобождённых, списки ожидающих пересмотра, списки погибших — которых уже не вернуть.

Сергей читал фамилии — сотни, тысячи фамилий. За каждой — человек. Судьба. История.

Иванов А. П., инженер, 42 года. Осуждён за «вредительство», срок 10 лет. Освобождён в сентябре 1937. Вернулся на завод.

Петрова М. С., врач, 35 лет. Осуждена за «связь с врагами народа», срок 8 лет. Освобождена в октябре 1937. Восстановлена в должности.

Сидоров В. Н., командир полка, 48 лет. Осуждён за «участие в военном заговоре», приговорён к расстрелу. Приговор отменён в августе 1937. Восстановлен в звании.

Строчки, строчки, строчки. Жизни, спасённые от уничтожения.

И другие строчки — те, которых уже не спасти.

Козлов П. И., конструктор, 39 лет. Расстрелян в январе 1937.

Морозова Е. А., учительница, 28 лет. Умерла в лагере в марте 1937.

Волков С. С., командир дивизии, 52 года. Расстрелян в мае 1937.

Каждая фамилия — как удар. Люди, которых он не успел спасти. Которые погибли, пока он разбирался, планировал, действовал.

Сергей отложил списки, потёр лицо руками.

Невозможно спасти всех. Это он знал с самого начала. Машина была запущена задолго до его появления — и остановить её мгновенно было нельзя.

Но каждый день промедления — это новые жертвы. Каждое неприятое решение — это чья-то смерть.

Груз, который невозможно сбросить. Который будет давить — до конца.

Под утро — короткий сон.

Сны были тяжёлыми, рваными. Лица, фамилии, цифры — всё смешалось.

Он проснулся с рассветом, разбитый, с головной болью.

Новый день. Новые решения. Новые жизни — спасённые или потерянные.

До парада в честь двадцатилетия Октября — пять дней. Нужно готовиться.

7 ноября 1937 года

Утро выдалось морозным — минус двенадцать, ясное небо, ни облачка.

Сергей стоял на трибуне Мавзолея, глядя на Красную площадь. Колонны войск, техника, знамёна. Двадцать лет советской власти — юбилей, который праздновала вся страна.

Год назад он стоял здесь же — на первомайском параде. Тогда — только проснулся в этом теле, ничего не понимал, боялся каждого шага. Казалось — разоблачат сразу, в первые минуты.

Не разоблачили.

Полтора года прошло. Восемнадцать месяцев в шкуре Сталина.

Рядом — Молотов, Ворошилов, Каганович. Чуть дальше — Берия, новый нарком НКВД. Микоян, Жданов, другие.

Ежова не было. Ежов сидел в камере, ждал суда.

Хрущёва не было. Хрущёв тоже ждал — приговора за пособничество.

Мир изменился. Немного, но изменился.

Парад шёл своим чередом.

Пехота — ровные шеренги, штыки блестят на солнце. Кавалерия — кони, шашки, развевающиеся бурки. Артиллерия — орудия на конной тяге, тяжёлые, грозные.

Потом — техника. Танки, броневики, грузовики с пехотой.

Сергей смотрел на Т-26, ползущие по брусчатке. Лёгкие, устаревшие машины — те самые, что горели в Испании, те самые, что будут гореть в сорок первом.

Но за ними — будущее. Где-то в Харькове Кошкин работает над А-32. Через два-три года — первые серийные Т-34. Если успеть.

В небе — самолёты. И-16, СБ, ТБ-3. Гул моторов, строй — чёткий, красивый.

Поликарпов смотрит сейчас на парад? Или работает — над И-180, над чертежами, которые станут самолётами?

Времени мало. Так мало.

После прохождения техники — демонстрация трудящихся.

Колонны людей — рабочие, служащие, студенты. Портреты вождей, лозунги, транспаранты.