Мюнхенское соглашение, подписанное в сентябре тридцать восьмого, разваливалось на глазах. Гитлер забрал Судеты и теперь давил на Прагу, требуя «независимости» Словакии, что на практике означало превращение остатков Чехословакии в германский протекторат. Чемберлен ещё размахивал своей бумажкой – «мир для нашего поколения», – но верили ему всё меньше. Французы нервничали, поляки бряцали саблями, итальянцы захватывали Албанию, японцы хозяйничали в Китае. Мир катился к войне – медленно, неотвратимо, как камень, набирающий скорость на склоне горы.

Молотов писал сдержанно. Факты, оценки, рекомендации. Никаких эмоций, никаких прогнозов, которые могли бы не оправдаться. За это Сергей его ценил: Молотов был не блестящим умом, но надёжным инструментом – точным, предсказуемым, не ломающимся под давлением.

«Рекомендация: усилить зондаж позиций западных держав относительно коллективной безопасности. Хотя понятно, что затея бесполезна. Будет ещё один аргумент против союзников после победы».

Прямые контакты с Берлином. Молотов уже думал в правильном направлении – без подсказок из будущего, по собственной дипломатической логике. Через семь месяцев Риббентроп прилетит в Москву, и Молотов подпишет документ, который разделит Восточную Европу на сферы влияния. Пакт с дьяволом. Необходимый, неизбежный, тошнотворный.

Сергей закрыл папку, потёр глаза. Час ночи. За окном – темнота, снег, тишина. Далеко, в пустыне Кызылкумы, двенадцать человек лежали в палатках и не подозревали, что их экспедиция – маленький кусочек огромного плана, который существовал только в одной голове. В голове человека, сидевшего сейчас за столом в подмосковном кабинете и смотревшего в темноту за окном.

22 января 1939 года. Москва, Центральный аэродром.

Снег валил с утра – густой, тяжёлый, косой, – и взлётная полоса Центрального аэродрома превратилась в белое поле, которое бульдозер не успевал расчищать. Тёмная полоса асфальта появлялась из‑под ножа и тут же покрывалась новым слоем – матовым, ровным, как будто кто‑то раскатывал белую скатерть за спиной уборочной машины. Январская Москва не жалела снега.

Сергей вышел из ЗИСа у лётной станции – приземистого двухэтажного здания из серого кирпича, с плоской крышей и красным флагом, обвисшим под тяжестью мокрого снега. Лётная станция НИИ ВВС – место, где испытывали всё, что летало: от фанерных бипланов до новейших истребителей, от которых зависела судьба воздушной войны. Запах – бензин, масло, мокрый брезент, металл. Запах авиации – тот же в любую эпоху.

Власик остался в машине – Сергей попросил. Здесь, на аэродроме, охрана только мешала. Лётчики и инженеры нервничали, замыкались, начинали говорить казённым языком. А Сергею нужен был живой разговор.

Его ждали в ангаре – третьем справа, с широкими раздвижными воротами, сейчас приоткрытыми на метр, из щели тянуло теплом и гулом голосов. Сергей протиснулся внутрь.

И‑180 стоял посередине ангара, как хищник в клетке. Короткий, широкий, с обтекаемым капотом двигателя, из‑за которого торчали три чёрных лопасти винта. Низкое шасси, закрытая кабина, убирающиеся стойки. Машина была красивой – той злой, хищной красотой, которая бывает у оружия, созданного не для парадов, а для убийства. Серо‑зелёная краска, красные звёзды на фюзеляже, бортовой номер – белая «03».

Рядом с машиной стоял Чкалов.

Валерий Павлович Чкалов – лётчик‑испытатель, Герой Советского Союза, человек, перелетевший через Северный полюс в Америку. Невысокий, широкоплечий, с крепкой шеей борца и лицом, на котором жизнь оставила следы, как резец скульптора: глубокие морщины у глаз, сломанный нос, тяжёлый подбородок. Ему было тридцать четыре – возраст, в котором лётчики‑испытатели либо становятся осторожнее, либо погибают. Чкалов не стал осторожнее. Он стал злее.

Он был в лётном комбинезоне – кожаном, потёртом, с меховым воротником, расстёгнутым, несмотря на холод. Планшет с картами торчал из нагрудного кармана. Шлемофон – на капоте И‑180, рядом с перчатками. Рукава закатаны по локоть – Чкалов только что лазил в двигательный отсек, и на руках блестели пятна масла.

Месяц назад этот человек должен был погибнуть.

Сергей помнил. Пятнадцатое декабря тридцать восьмого – испытательный полёт И‑180, первый опытный экземпляр, недоведённый двигатель, отказ на взлёте. В другой истории Чкалов разбился при посадке – не дотянул до полосы, врезался в кучу строительного мусора на окраине аэродрома. Погиб на месте. Тридцать четыре года, жена, трое детей, похороны на Красной площади, урна в Кремлёвской стене.

Здесь – Сергей отменил тот вылет. За неделю до назначенной даты вызвал Поликарпова, посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом и сказал: «Двигатель не готов. Полёт переносится. Без моего личного разрешения – ни один прототип не поднимается в воздух». Поликарпов побледнел, но спорить не стал. Чкалов – спорил. Рвался, матерился, звонил в наркомат, требовал допуска. Не получил. Двигатель доработали за три недели, и первый полёт состоялся пятого января – без отказов, без аварий, штатно. Чкалов сел, вылез из кабины и сказал механику: «Летает, сука. Хорошо летает».

Сейчас он обернулся на звук шагов, увидел Сергея – и выпрямился. Не вытянулся по стойке «смирно», как военные, – просто расправил плечи и убрал руки из карманов. Чкалов не боялся Сталина. Уважал – да, ценил – да, но не боялся, и это было видно по тому, как он стоял: свободно, без напряжения, без суетливости.

– Товарищ Сталин. Не ожидал.

– Валерий Павлович. – Сергей пожал ему руку. Ладонь – жёсткая, горячая, с мозолями от штурвала. – Как машина?

Чкалов оглянулся на И‑180, и его лицо изменилось – стало мягче, как у человека, который смотрит на что‑то одновременно прекрасное и мучительное.

– Машина – зверь. Скороподъёмность – лучшая из всего, на чём я летал. Маневренность – бог. На вертикалях рвёт всё, что есть у немцев. Мотор М‑88 тянет, как бешеный.

Пауза. Сергей ждал. Он знал, что у Чкалова есть «но» – потому что у И‑180 всегда было «но».

– Но.

– Но, – Чкалов провёл ладонью по капоту, как гладят больную лошадь. – На серийных машинах – не так. Я летал на третьем опытном, вылизанном. А то, что выходит с завода в Горьком… Я разговаривал с заводскими лётчиками. Облёт серийных – лотерея. Двигатель перегревается на форсаже, маслосистема течёт, капоты подогнаны криво – на скорости начинает трясти. Одна машина из трёх – с дефектом.

– Одна из трёх, – повторил Сергей.

– Это не конструкция. Конструкция – гениальная. Это завод. Культура производства. Шаблоны, допуски, контроль. Николай Николаевич рисует самолёт для идеального завода, а завод – не идеальный. Он даже не средний. Он – советский.

Чкалов сказал это без злости – с горечью человека, который любит своё дело и видит, как его портят. Сергей кивнул. Он знал проблему – знал её лучше, чем кто‑либо в этом ангаре, потому что видел эту же проблему в двадцать первом веке, в другой стране, в другой армии. Разрыв между чертежом и конвейером, между замыслом и исполнением.

– Валерий Павлович, я приехал не машину смотреть. Я приехал вас слушать.

Чкалов удивился – и не скрыл этого. Брови вверх, быстрый взгляд, короткая пауза.

– Меня?

– Вы – лётчик. Вы летали на всём, что у нас есть, и на том, что есть у противника – по крайней мере, читали отчёты из Испании. Мне нужна ваша оценка. Не Поликарпова – он конструктор, он видит машину. Не штабных – они видят цифры. Мне нужен взгляд человека, который сидит в кабине. Как выглядит наша авиация – сверху?

Чкалов помолчал. Посмотрел на И‑180 – долго, как будто советовался с ней. Потом заговорил – не сразу о машинах, а о людях, и это Сергея не удивило: хорошие командиры всегда начинают с людей.

– Лётчики – сырые. Молодые ребята, налёт – двести, триста часов. На И‑16 они кое‑как летают. На И‑180 – не потянут. Не потому что глупые, а потому что машина строже. На И‑16 можно ошибиться – она прощает. И‑180 – нет. Скорости выше, нагрузки больше, двигатель мощнее. Это как пересесть с лошади на мотоцикл.