— Знаю. Но через пять-шесть лет эти школьники пойдут в армию. Хочу, чтобы они были готовы.

Каминский слушал, постукивая пальцем по подбородку — привычка врача, ставящего диагноз.

— Товарищ Сталин, вы ждёте войну?

— Жду. Не завтра — но скоро. Германия вооружается, Япония наглеет. Вопрос времени.

— Понимаю.

— Хорошо, что понимаете. Работайте.

Поздно вечером, когда приём закончился, Сергей вышел на балкон Кремля. Москва лежала внизу — огни, тени, далёкий шум.

Молотов нашёл его там.

— Коба, ты здесь? Все ищут.

— Пусть ищут. Мне нужно подумать.

Молотов встал рядом, закурил. Дым потянулся в холодный воздух.

— О чём думаешь?

— О войне.

— Опять?

— Всегда. Времени мало, Вячеслав. А сделать нужно много.

Молотов помолчал, затянулся папиросой.

— Знаешь, что Каганович говорит за глаза? Что ты одержим. Что видишь войну даже там, где её нет.

— Каганович не видел того, что видел я.

— А что ты видел, Коба?

Сергей не ответил. Не мог ответить — не так, чтобы это прозвучало нормально.

— Гитлер не будет ждать, пока мы разберёмся со своими проблемами, — сказал он вместо этого.

— Думаешь, он нападёт?

— Уверен.

— Когда?

Сергей посмотрел на ночное небо. Звёзд не было — облака.

— Не знаю точно. Но не раньше, чем разберётся с Западом. Франция, Англия — сначала они. Потом — мы.

— Это даёт нам время.

— Да. Но сколько — не знаю. Три года? Пять? Нужно использовать каждый день.

Они стояли молча, глядя на город. Москва засыпала — гасли огни в окнах, пустели улицы.

— Что ты хочешь сделать? — спросил Молотов наконец.

— Подготовить страну. Армию, промышленность, людей. Чтобы когда Гитлер придёт — мы были готовы.

— Мы и так готовимся. Пятилетки, индустриализация…

— Этого мало. Нужно больше. Быстрее. Умнее.

Молотов затушил папиросу.

— Я с тобой, Коба. Ты знаешь.

— Знаю. Спасибо.

Они вернулись внутрь. Тепло, свет, голоса. Обычный вечер. Обычная жизнь.

Которая скоро изменится навсегда.

На следующий день Сергей вызвал Ворошилова.

— Клим, помнишь наш разговор — про то, что маршировать мало? Я хочу это исправить. Системно.

Нарком обороны сел, достал блокнот.

— Слушаю.

— Есть система Осоавиахима. Военная подготовка для гражданских. Стрельба, противогаз, строевая. Как она работает?

— По-разному. Где-то хорошо, где-то — формально.

— Вот именно. Формально. Галочки в отчётах вместо реальных навыков.

Сергей встал, подошёл к карте.

— Клим, представь: война началась. Нам нужно мобилизовать миллионы людей. Они приходят в армию — и что? Два месяца учить их держать винтовку? А немцы в это время наступают.

— Мы успеем обучить…

— Не успеем. Не в первые месяцы. Значит — нужно, чтобы они приходили уже обученные. Хотя бы основам.

Ворошилов нахмурился.

— Это значит — перестроить всю систему подготовки. Осоавиахим, школы, спортивные общества.

— Именно. Сможешь?

— Это большая работа, Коба.

— Знаю. Но нужная. Подготовь план — что менять, как менять, сколько времени и денег нужно. Согласуй с Каминским из Наркомздрава — я его тоже озадачил.

— Сделаем.

— И ещё. Подумай о специализации. Не всем нужно одно и то же. Кто-то пойдёт в пехоту, кто-то — в танки, кто-то — в авиацию. Чем раньше начнём готовить — тем лучше.

Ворошилов записывал быстро, не успевая за мыслями.

— Когда нужен план?

— Месяц. Максимум — полтора.

Ворошилов захлопнул блокнот, поднялся.

— Месяц, — повторил он. — Будет план.

Когда дверь за ним закрылась, Сергей повернулся к карте. Огромная страна, огромная задача. Месяц на план. Потом — исполнение. Часы тикали.

Снег повалил тридцатого декабря — густой, мягкий, праздничный. К утру тридцать первого Москва утонула в белом — крыши, деревья, улицы. Красиво. Как на открытке.

Сергей смотрел в окно кабинета и думал о прошедшем годе.

Восемь месяцев в чужом теле. Восемь месяцев в чужом времени. Иногда казалось — прошла целая жизнь. Иногда — что всё только началось.

Что удалось сделать?

Он достал тетрадь — ту самую, шифрованную. Пролистал записи.

Испания — ограниченная помощь вместо полномасштабного вмешательства. Люди учатся воевать, техника проходит проверку боем. Потери есть — но меньше, чем могли бы быть.

Армия — начало реформ. Тухачевский готовит план модернизации. Связь, взаимодействие, подготовка командиров. Медленно, но движется.

Техника — Кошкин работает над новым танком. Поликарпов — над новым истребителем. Захваченный «Мессершмитт» изучают конструкторы. Будет ли результат? Время покажет.

Репрессии — не остановлены, но… замедлены? Ежов под контролем — пока. Несколько десятков человек освобождены по его прямому указанию. Капля в море — но капля.

Люди — Серго жив и работает. Ворошилов — союзник, хоть и ограниченный. Молотов — рядом, поддерживает. Тухачевский — пока свободен, пока работает.

А что впереди?

Тридцать седьмой год. Самый страшный в истории СССР. Большой террор. Сотни тысяч арестованных, десятки тысяч расстрелянных.

Сможет ли он это изменить? Остановить? Хотя бы — смягчить?

Он не знал. Но собирался попытаться.

Вечером — приём в Кремле. Традиция: руководство страны встречает Новый год вместе.

Георгиевский зал сверкал — люстры, позолота, белый мрамор. Столы ломились от еды — икра, осетрина, дичь. Оркестр играл что-то праздничное.

Сергей вошёл — и зал замер. Потом — аплодисменты, как по команде. Он прошёл к своему месту во главе стола, сел. Остальные сели следом.

Знакомые лица вокруг. Молотов — справа. Каганович — слева. Напротив — Ворошилов, Микоян, Андреев. Дальше — Ежов, Серго, другие.

Все здесь. Все живы. Пока.

Через год — многих не будет. Серго застрелится — или его застрелят? Тухачевский пойдёт под суд и расстрел. Десятки других — тоже.

Если он не сможет это изменить.

— Товарищи, — Сергей встал, поднял бокал. — Уходящий год был непростым. Но мы справились. Страна крепнет, армия растёт, народ работает.

Стандартные слова. Он говорил их, как говорил бы Сталин — уверенно, весомо.

— Впереди — новые задачи. Новые трудности. Но я верю — мы справимся. Вместе.

Он сделал паузу, обвёл взглядом зал.

— За новый год. За нашу страну. За мирное небо.

— За мирное небо! — откликнулся зал.

Выпили. Зазвенела посуда, загудели голоса. Праздник начался.

Сергей пил мало — делал вид, что пьёт. Голова должна быть ясной. Слишком много людей вокруг, слишком много глаз.

Он наблюдал.

Ежов сидел в конце стола — маленький, напряжённый. Пил много, но не пьянел. Или делал вид. Глаза бегали по залу, отмечая, кто с кем разговаривает.

Даже здесь, на празднике, он работал. Собирал информацию, запоминал, анализировал. Профессиональная деформация — или характер?

Серго сидел ближе — мрачный, молчаливый. Пил тоже много, но по-другому. Не как Ежов — чтобы сохранить контроль. Как человек, который хочет забыться.

Сергей встал, подошёл к нему.

— Серго. Пойдём, поговорим.

Орджоникидзе поднял глаза — красные, усталые.

— О чём, Коба?

— Просто поговорим. Идём.

Они вышли в соседний зал — пустой, тихий. Охрана осталась у дверей.

— Что с тобой? — спросил Сергей прямо.

— Ничего.

— Врёшь. Ты пьёшь, не разговариваешь, смотришь как на похоронах. Что случилось?

Серго молчал долго. Потом — заговорил, тихо, глухо:

— Брата арестовали.

— Какого брата?

— Папулию. Три дня назад. Ежов… Ежов говорит — связь с троцкистами.

Сергей похолодел. Брат Серго. Вот оно — начинается. В истории это привело к самоубийству Орджоникидзе. Он не выдержал — застрелился восемнадцатого февраля тридцать седьмого.

— Почему я не знал?

— Ежов сказал — ты в курсе. Что ты сам дал санкцию.