— О военных?

— О военных.

— Ежов давит. Требует санкции на аресты.

— Знаю. Что думаешь?

Молотов снял очки, протёр платком. Близорукие глаза моргали.

— Думаю, что Ежов зарвался. Думаю, что «заговор» — удобный предлог убрать конкурентов. Думаю, что если мы уничтожим командный состав армии — через несколько лет пожалеем.

— Почему?

— Потому что война будет. С Германией, с Японией — неважно. Будет. И воевать придётся не Ежову, а тем, кого он сейчас хочет расстрелять.

Сергей смотрел на него. Молотов — прагматик, не идеалист. Он не против репрессий как таковых. Он против глупых репрессий, которые вредят государству.

Этого достаточно.

— У меня есть экспертиза, — сказал Сергей. — Немецкие документы — фальшивка.

— Кто делал экспертизу?

— Артузов.

— Артузов сам под следствием.

— Был. Теперь — под моей защитой.

Молотов надел очки, посмотрел внимательно.

— Ты идёшь против Ежова?

— Иду против глупости. Ежов уничтожает армию ради цифр в отчётах. Это недопустимо.

— Он будет сопротивляться.

— Будет. Поэтому мне нужна поддержка. Твоя, Ворошилова, Серго.

— А Каганович?

Сергей покачал головой.

— Каганович — флюгер. Куда ветер подует. Если мы будем сильнее — поддержит нас. Если Ежов — его.

Молотов кивнул.

— Что от меня нужно?

— На Политбюро — голос. Когда я представлю экспертизу, когда поставлю вопрос о проверке обвинений — ты должен поддержать.

— А если не поддержу?

Сергей посмотрел на него — прямо, без улыбки.

— Тогда Ежов победит. Армия будет уничтожена. А через четыре года — немцы дойдут до Москвы.

Пауза.

— Откуда такая уверенность? — спросил Молотов тихо. — Насчёт немцев?

— Знаю, — сказал Сергей. — Не спрашивай откуда. Просто — знаю.

Молотов смотрел на него долго. Потом — кивнул.

— Хорошо, Коба. Я с тобой.

Девятого мая — неожиданный визит.

Поскрёбышев доложил:

— Товарищ Сталин, к вам товарищ Берия. Срочно.

Берия вошёл — мягкой походкой, с папкой под мышкой. Глаза за стёклами пенсне — цепкие, неподвижные, как у ящерицы на солнце.

— Товарищ Сталин, прошу прощения за визит без предупреждения. Есть информация чрезвычайной важности.

— Садись. Рассказывай.

Берия сел, раскрыл папку.

— Мои люди в центральном аппарате НКВД сообщают: Ежов форсирует дело военных. Аресты планируются на ближайшие дни. Список — тридцать человек, включая Тухачевского, Якира, Уборевича.

— У тебя есть этот список?

— Есть, товарищ Сталин, — Берия протянул лист.

Сергей читал. Знакомые имена — те, кого в его истории расстреляли в июне тридцать седьмого. И другие — кого арестовали позже, в тридцать восьмом, тридцать девятом.

Тридцать человек. Цвет армии.

— Откуда информация?

— Фриновский проболтался, товарищ Сталин. В своём кругу — думал, что среди своих. Не учёл, что у меня везде есть уши.

Сергей посмотрел на него. Берия — опасен. Хитёр, жесток, беспринципен. Но сейчас — полезен.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

Берия чуть улыбнулся.

— Потому что считаю, товарищ Сталин, что уничтожение командного состава армии — ошибка. Потому что Ежов вышел из-под контроля. И потому что… — он сделал паузу, — я хочу быть полезен.

Честно. Циничная честность — но честность.

— Что ты хочешь взамен?

— Ничего конкретного, товарищ Сталин. Пока. Просто хочу, чтобы вы знали: я — на вашей стороне. Не на стороне Ежова.

Сергей думал. Берия играл свою игру — это очевидно. Хотел занять место Ежова, использовал любую возможность подставить конкурента.

Но его информация — ценна. Его ресурсы — полезны.

Враг моего врага — ещё не друг. Но временный союзник — вполне.

— Хорошо, Лаврентий Павлович. Продолжай наблюдать. Обо всём важном — докладывай мне лично.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— И помни — я тебя тоже проверяю. Всегда.

Берия кивнул — без обиды, с пониманием.

— Разумеется, товарищ Сталин. Иначе и быть не может.

Берия поднялся, застегнул папку. У двери остановился — коротко наклонил голову и вышел, не дожидаясь разрешения. Знал, что разговор окончен.

Тридцать человек. Тридцать жизней, висящих на волоске.

Времени почти не осталось.

Вечером того же дня — звонок Тухачевскому.

Маршал ответил после первого гудка — видимо, ждал у телефона.

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Михаил Николаевич, нужно встретиться. Завтра, на учениях под Алабино. Официально — инспекция. Неофициально — разговор.

Пауза.

— Понял, товарищ Сталин. Буду ждать.

— И, Михаил Николаевич… будь осторожен. В ближайшие дни — особенно.

— Я понимаю, товарищ Сталин.

Он понимал. Тухачевский был умным человеком — понимал, что над ним сгущаются тучи. Что каждый день на свободе — подарок.

Сергей положил трубку.

Завтра — учения. Потом — Политбюро. Потом — решающий бой.

Если проиграет — Тухачевский умрёт. И тысячи других вместе с ним. И в сорок первом…

Нельзя проиграть.

Ночью он снова не спал.

Сидел в кабинете, перечитывал документы. Экспертиза Артузова. Список Берии. Протоколы допросов по другим делам — тем, которые уже закончились расстрелами.

Схема была одинаковой. Арест. Допрос «с пристрастием». Признание. Суд — если это можно назвать судом. Расстрел.

Конвейер смерти, работающий без сбоев.

И он — часть этого конвейера. Подписывает списки, санкционирует аресты. Пытается фильтровать, отсеивать невиновных — но машина слишком велика, слишком быстра.

Можно ли её остановить?

Нет. Сейчас — нет. Можно только замедлить. Направить в другую сторону. Спасти тех, кого можно спасти.

Тухачевского — можно. Если всё пойдёт по плану.

Ночью, перед учениями, Сергей не мог уснуть.

Он лежал в темноте и думал о том, что собирался сделать. О рисках. О цене.

Разговор с Тухачевским на Первомае был опасен. Завтрашняя встреча — ещё опаснее. Каждое слово, каждый жест могли его выдать.

Потому что Сталин так не разговаривал.

Настоящий Сталин не предупреждал жертв. Не объяснял своих планов. Не искал союзников среди тех, кого собирался уничтожить. Настоящий Сталин играл в кошки-мышки — давал надежду, а потом отнимал. Улыбался, а потом подписывал расстрельный список.

Сергей действовал иначе. И люди это замечали.

Все замечали перемену. Никто не мог её объяснить. Это и было его лучшей защитой — необъяснимое не вызывает подозрений, только недоумение.

Но рано или поздно кто-то задаст вопрос прямо. Кто-то поймёт, что человек в теле Сталина — не Сталин.

И тогда — конец.

Система не потерпит самозванца. Даже если этот самозванец — лучше оригинала. Даже если он пытается спасти страну. Ежов, Берия, Каганович — любой из них с радостью использует такой компромат. «Вождь сошёл с ума», «Вождя подменили», «Вождь — враг народа».

Звучит абсурдно? В тридцать седьмом году абсурд был нормой.

Сергей сел на кровати, потёр лицо руками.

Стоит ли Тухачевский такого риска?

Он перебирал в памяти всё, что знал о маршале. Теория глубокой операции — основа советской военной доктрины, которая в итоге победит Германию. Реформы армии — механизация, моторизация, взаимодействие родов войск. Понимание современной войны, которого не было у Ворошилова, у Будённого, у большинства «старых» командиров.

Но и другое. Тамбовское восстание — Тухачевский подавлял его с жестокостью, применял химическое оружие против крестьян. Кронштадтский мятеж — тоже он. Человек, готовый на всё ради победы.

Герой или палач? Гений или карьерист?

И то, и другое. Как большинство людей той эпохи.

Но вопрос не в моральных качествах Тухачевского. Вопрос в том, что будет с армией без него.

Сергей знал ответ. Видел его в книгах по истории, в документальных фильмах, в цифрах потерь. Без Тухачевского, без Якира, без Уборевича армия к сорок первому году останется без опытного командования. Новые командиры — выдвиженцы, не нюхавшие пороха — не справятся с немецким блицкригом.