Представитель Госплана замолчал.

– Товарищ Борисов, готовьте делегацию. Поедете сами – вы понимаете, что нужно. Возьмите толкового инженера и переводчика. Валюту выделим. Задача – купить всё, что можно купить. Оборудование, лицензии, документацию. Если получится – пригласить американских специалистов на пуск.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

– И ещё. – Сергей обвёл взглядом всех присутствующих. – Этот завод – приоритет. Не просто важный проект – приоритет номер один. Если кто‑то будет тормозить – смежники, поставщики, бюрократы – сообщайте мне лично. Разберусь.

Кивки, записи в блокнотах.

– И последнее. Через месяц – доклад о ходе работ. Не бумажный – приеду, посмотрю сам. Площадку, проект, людей. Вопросы?

Вопросов не было.

– Тогда – работайте.

14 марта 1938 года, 19:00. Ближняя дача

Вечер. Сергей сидел в кабинете, читал документы.

На столе – папка с отчётами из Испании. Донесения, сводки, рапорты. Сухие строчки, за которыми – кровь, огонь, смерть.

«…в бою 5 февраля танковая рота потеряла связь с командованием. Командир роты погиб, радиостанция разбита. Оставшиеся машины действовали разрозненно, без координации. Потери – семь танков из двенадцати…»

«…истребители не получили предупреждения о появлении противника. Атака „мессершмиттов“ застала врасплох. Сбито четыре машины, два лётчика погибли…»

«…батальон оказался в окружении. Связи со штабом полка не было – радиостанция вышла из строя при первом же обстреле. Посыльные не смогли пробиться. Батальон уничтожен…»

Сергей отложил папку. Закрыл глаза.

Связь. Проклятая связь. Сколько людей погибло из‑за того, что не смогли передать приказ, получить предупреждение, вызвать помощь? Тысячи? Десятки тысяч?

И это – только Испания. Маленькая война, репетиция. А что будет, когда придёт настоящая? Когда на фронте будут не тысячи, а миллионы? Когда танки пойдут не ротами, а корпусами?

Хаос. Катастрофа. Разгром.

Если – не успеть. Если – не изменить.

Он открыл блокнот, перечитал записи последних дней.

«Радиозавод – Свердловск – 25 000 станций/год – запуск конец 1939. Козицкого – расширение – +3000 станций/год – запуск лето 1938. Радиолампы – делегация в США – Борисов – $1,5 млн. Кварцы – утроить производство. Новая танковая станция – прототип к весне 1939. Радисты – 20 000 к 1941. Авиация – 100% радиофикация к 1941. Пехота – рация в каждом батальоне к 1941».

План. Амбициозный, сложный, требующий огромных ресурсов. Но – выполнимый. Если не мешать, если давать всё необходимое, если контролировать.

И – если хватит времени.

Три года. Тысяча дней с небольшим. Каждый день – на счету. Каждый месяц промедления – это тысячи жизней, которые не спасут.

Сергей встал, подошёл к окну. За стеклом – мартовская ночь, тёмная, холодная. Где‑то в городе светились огни – Москва жила своей жизнью, не зная, что ждёт впереди.

А он – знал. И это знание – тяжелее любого груза.

Но опускать руки – нельзя. Нужно работать. День за днём, шаг за шагом. Танки, самолёты, рации. Генералы, командиры, солдаты. Всё – ради одного.

Чтобы выстоять. Чтобы победить.

Сергей вернулся к столу. Взял следующую папку – план учений на лето. Начал читать.

Работа продолжалась.

15 марта 1938 года, 10:00. Кремль

Утренняя почта. Среди докладных и отчётов – конверт с пометкой «лично». Почерк незнакомый, обратный адрес – завод имени Козицкого.

Сергей вскрыл конверт. Внутри – письмо на двух страницах.

'Товарищ Сталин!

Пишу Вам, потому что не знаю, к кому ещё обратиться. Я – инженер, работаю на заводе имени Козицкого двенадцать лет. Делаю радиостанции. Знаю своё дело.

После совещания 10 марта директор Борисов передал нам Ваши указания. Мы рады, что наконец‑то связь признали приоритетом. Но я хочу сказать то, чего, может быть, не скажут на официальных совещаниях.

Проблема – не только в оборудовании и материалах. Проблема – в отношении. Армия не понимает, зачем нужны рации. Командиры считают их обузой. Радистов держат за людей второго сорта – писарей при штабе.

Я был на армейских учениях в прошлом году – как представитель завода, налаживал станции. Видел своими глазами: половина раций не работала, потому что их неправильно хранили. Аккумуляторы – разряжены, антенны – погнуты, лампы – побиты. Никто не следил.

А те, что работали – часто не использовались. Командиры предпочитали телефон или посыльного. Говорили: «рация – это сложно», «рация – это ненадёжно», «с рацией нас засекут».

Это – наследие прошлого. Когда радио было редкостью и диковинкой. Но сейчас – тридцать восьмой год. Немцы давно поняли, что без связи воевать нельзя. А мы – ещё нет.

Простите за смелость, товарищ Сталин, но я думаю: мало построить завод и наклепать раций. Нужно изменить сознание. Заставить армию понять, что связь – это не роскошь, а необходимость. Что командир без связи – слепой. Что рация – такое же оружие, как винтовка или танк.

Как это сделать – не знаю. Я инженер, не командир. Но хотел, чтобы Вы знали.

С уважением, инженер Н. П. Соколов'

Сергей перечитал письмо дважды. Потом положил на стол, откинулся в кресле.

Инженер Соколов – умный человек. Увидел главное. Проблема – не только в железе. Проблема – в головах.

Можно построить заводы, наклепать раций, обучить радистов. Но если командиры будут по‑прежнему считать связь обузой – ничего не изменится. Рации будут лежать на складах или стоять выключенными. А люди – гибнуть.

Как изменить сознание? Приказами? Приказами можно заставить носить рацию. Нельзя заставить её использовать. Нельзя заставить поверить, что она нужна.

Нужен пример. Нужны люди, которые покажут – как надо. Которые докажут на практике: со связью – побеждают, без связи – гибнут.

Испанцы. Те, кто вернулся. Они видели. Они знают.

Сергей взял трубку, позвонил Поскрёбышеву.

– Найдите мне инженера Соколова с завода Козицкого. Николай Петрович, если я правильно понял подпись. Пусть приедет ко мне завтра в два часа.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

Положил трубку. Взял чистый лист бумаги, начал писать.

'Приказ.

    Перечитал. Добавил:

«6. Организовать соревнования радистов – окружные и всеармейские. Лучших – награждать, популяризировать в прессе».

Это был не приказ – это был набросок. Но направление ясно. Не только железо – сознание. Не только заводы – люди.

Сергей убрал листок в папку. Завтра – разговор с инженером Соколовым. Потом – с военными. Потом – приказ.

Шаг за шагом. День за днём.

Три года – это много или мало? Смотря как считать. Если сидеть и ждать – мало. Если работать – можно успеть многое.

Он посмотрел на часы. Полдень. Через час – совещание по танкам. Потом – доклад Тухачевского. Потом – ещё что‑то, и ещё…

18 марта 1938 года, 07:30. Москва, Киевский вокзал

Поезд из Одессы прибыл с опозданием на сорок минут – где‑то под Винницей меняли паровоз. Малиновский стоял в тамбуре, смотрел, как за окном проплывают московские пригороды. Серые дома, дымящие трубы, люди, спешащие на работу. Обычное утро обычного города.

Странное чувство – возвращаться. Два месяца назад он уезжал из этой же Москвы – после разговора со Сталиным, с заданием готовить эвакуацию. Уезжал с ощущением, что его услышали. Возвращался – с поражением за плечами и тысячами мёртвых в памяти.

Поезд дёрнулся, замедляя ход. Перрон, люди, носильщики с тележками. Малиновский подхватил чемодан – небольшой, полупустой, всё имущество за восемь месяцев войны – и спустился на платформу.

Его встречали. Двое в штатском, с неприметными лицами людей, привыкших не выделяться.

– Товарищ полковник Малиновский?

– Он самый.

– Машина ждёт. Приказано доставить вас в гостиницу «Москва». Отдых до четырнадцати часов, потом – в Кремль.