Вторую Шапошникову: «Подготовить директиву по итогам боёв на Халхин‑Голе. Основное: средний командный состав не способен действовать без приказа сверху. Разработать программу обучения инициативному командованию. Срок: до конца года. Внедрить во все военные округа. Шапошников, это важнее новых танков. Сталин».

Вторую шифровку он перечитал, подумал и зачеркнул последнюю фразу. Шапошников и так знал, что важно. Не надо подчёркивать. Подчёркивание – признак неуверенности. Сталин не бывает неуверен.

⁂

Десятого июня перелом. Японцы предприняли последнюю крупную атаку, двумя полками, при поддержке танков и авиации. Атака была хорошо подготовлена: артподготовка сорок минут, потом танки, лёгкие «Ха‑Го», тонкобронные, слабовооружённые по советским меркам, но быстрые и многочисленные. За танками пехота, густыми цепями, как на учениях. Японцы воевали по наставлению, и наставление не менялось с двадцатых годов, и пехота шла цепями, потому что так было написано.

Артиллерия, получившая наконец корректировщиков на передовой (испанский опыт: в Испании артиллеристы‑республиканцы сидели с рациями в окопах пехоты и наводили огонь по видимым целям, а не по квадратам на карте), накрыла японские колонны на марше. Снаряды ложились точно, по скоплениям, по дорогам, по переправам. Первый залп разнёс головной «Ха‑Го», и экипаж выскочил из горящей машины и побежал назад, и второй «Ха‑Го» объехал его, и третий, и японская атака продолжалась, потому что наставление не предусматривало остановки из‑за потерь.

Танки БТ‑7 ударили во фланг. Двадцать машин, вылетевших из‑за высоты 733 на полной скорости, врезались в боевой порядок японской пехоты, как нож в масло. «Ха‑Го» пытались развернуться навстречу, но сорокапятимиллиметровые пушки БТ пробивали их тонкую броню с километра, а японская тридцатисемимиллиметровка еле брала борт «бэтэшки» с трёхсот метров. Бой техники был неравным, и бой техники был коротким: за двадцать минут сгорели девять «Ха‑Го» из четырнадцати. Остальные пять отошли. Экипажи тех девяти, по большей части, погибли в машинах.

Авиация бомбила переправы через Халхин‑Гол. СБ, скоростные бомбардировщики, шли тройками на высоте полторы тысячи метров, ниже нельзя из‑за зениток, выше бесполезно, потому что мосты узкие. Бомбы ложились вокруг переправ, в воду, в песок, изредка попадали. Один мост разнесло прямым попаданием, и японская колонна с боеприпасами, двенадцать грузовиков, стояла на берегу до вечера, пока сапёры не навели понтон. За эти часы колонну трижды штурмовали И‑16, переоборудованные для бомбометания: по две пятидесятикилограммовые бомбы под крыльями и пулемёты. Пять грузовиков сгорело. Боеприпасы, которые в них везли, не дошли до передовой, и вечером японским пулемётчикам не хватило патронов, и атака захлебнулась.

К вечеру японцы отошли за реку, потеряв около шестисот человек. Линия фронта стабилизировалась. Не победа ещё, но перелом: от обороны к подготовке наступления. Жуков почувствовал это раньше всех. Он стоял на бруствере КП, как стоял всегда, в полный рост, и смотрел на догорающие «Ха‑Го» и на пыль, медленно оседающую над степью, и думал не о том, что произошло, а о том, что должно произойти.

Шифровка ушла в Москву вечером: «Атака противника отбита. Фронт стабилизирован. Готовлю контрнаступление. Прошу танки, авиацию, боеприпасы. Жуков».

Прошу танки, авиацию, боеприпасы. Жуков просил много, больше, чем мог поглотить один участок фронта, но он знал, чего хотел: не удерживать, а разгромить. Не оттеснить японцев за реку, а уничтожить их группировку целиком, чтобы вопрос о северном направлении был закрыт на годы. Жуков думал не тактически, а стратегически: впервые, может быть. Степь учила.

Сергей прочитал шифровку и написал на полях: «Дать всё, что просит. Эшелоны немедленно. Контроль: Ковалёв. Сталин».

И отдельно, Шапошникову: «План контрнаступления. Срок: август. Цель: полный разгром японской группировки на Халхин‑Голе. Масштаб: не менее трёх дивизий, с танковой бригадой и авиацией. Жуков командует».

Халхин‑Гол из пограничного инцидента превращался в сражение. Из сражения в войну. Маленькую, далёкую, незаметную для европейских газет, которые писали о Данциге, о Гитлере, о коридоре. Но войну, в которой решалось больше, чем судьба степной реки.

Сергей встал из‑за стола, подошёл к карте на стене. Халхин‑Гол, точка на краю огромного пространства. А рядом другие точки, другие нити. Берлин: Шнурре ждал сигнала. Лондон: Дрэкс плыл на пароходе. Хельсинки: Маннергейм укреплял линию. Харьков: Кошкин доводил коробку передач. Горький: Поликарпов ставил шаблоны на каждое рабочее место. Кронштадт: Исаков вешал пушки на баржи. Тамдытау: Малышев бил молотком по кварцу.

Всё одновременно, и всё на нём.

Он не мог быть везде. Не мог проверить каждый узел, каждую нить. Мог только выбирать людей и доверять им. Жуков дрался в степи и побеждал. Кошкин строил танк. Исаков строил флотилию. Малышев искал золото. Все делали своё, и любой из них мог ошибиться, и ни одну ошибку нельзя было исправить задним числом.

Впереди августовский контрудар, который должен был поставить точку. Если получится, японская угроза с востока будет снята на годы, и можно будет развернуться к западу. К тому, что придёт через два года. К тому, чего нельзя предотвратить, можно только подготовиться.

12 июня 1939 года. Москва – Кунцево

Дорога на Ближнюю дачу заняла сорок минут – пробки на Можайском шоссе, ремонт моста через Сетунь, грузовик с углём, перегородивший переезд. Власик нервничал, дважды порывался выйти и разобраться, но Сергей не торопился. Вечер был тёплый, окно приоткрыто, и в машину залетал запах скошенной травы с обочины.

Дети. Он думал о детях.

Светлана – тринадцать, уже не ребёнок. Русые косы, веснушки, привычка хватать его за руку, когда они шли по дорожке сада. С ней было легко. Она была девочкой, которая ничего не помнила о прежнем отце, кроме редких визитов и ещё более редких разговоров. Для неё Сергей с самого начала был тем отцом, которым хотел быть, и она приняла это как должное, как дети принимают солнце и воду.

Василий сложнее. Восемнадцать, курсант авиашколы, высокий, резкий, с материнским упрямством и отцовской злостью. Василий помнил. Помнил холод и окрики, помнил, как отец отвернулся у гроба матери, помнил тяжёлую руку и тяжёлое молчание. Когда «отец» изменился, не сразу, постепенно, месяц за месяцем, – Василий не обрадовался. Насторожился. Ждал подвоха. Через три года ждать перестал, но и не сблизился. Приезжал на праздники, ел за одним столом, отвечал на вопросы. Не больше.

А Яков?

Сергей смотрел на проплывающие за окном дома и пытался вспомнить, когда видел Якова в последний раз. Год назад? Полтора? На каком‑то приёме, кажется, или случайно, в коридоре наркомата. Высокий молодой человек в форме без знаков различия, с тёмными глазами матери‑грузинки и отцовским тяжёлым подбородком. Они кивнули друг другу и разошлись. Не о чем было говорить.

Яков Иосифович Джугашвили. Тридцать два года. Сын от первого брака, от Като Сванидзе, умершей, когда мальчику было восемь месяцев. Выросший у родственников в Грузии, почти без отца. Пытался застрелиться в двадцать девятом, неудачно, и настоящий Сталин сказал: «Даже это толком сделать не смог». Женился, развёлся, женился снова. Работал инженером, потом поступил в Артиллерийскую академию. Старался быть незаметным, не пользоваться фамилией, не напоминать о себе.

В той истории, которую Сергей помнил обрывками, Яков попал в плен в сорок первом. Под Витебском, в первые недели войны, когда фронт рушился как карточный домик. Немцы предложили обмен: Яков Джугашвили на фельдмаршала Паулюса, взятого в Сталинграде. Сталин отказался. «Я солдата на маршала не меняю». Яков погиб в концлагере Заксенхаузен в сорок третьем. То ли застрелен при попытке к бегству, то ли сам бросился на проволоку под током.