Жуков ездил на передовую каждый день. На бронеавтомобиле, с одним адъютантом и радистом. Не сидел на КП, не руководил по телефону, а смотрел. Видел своими глазами: где стреляют, где не стреляют, где залегли, где отходят. И принимал решения на месте. Его бронеавтомобиль, запылённый БА‑10 с помятым крылом и треснутым ветровым стеклом, стал приметой. Солдаты говорили: «комдив приехал», и подтягивались, застёгивали воротники, докуривали и прятали бычки. Не от страха. От чего‑то другого, более сложного: от ощущения, что человек, который отвечает за всё, не прячется в тылу, а стоит рядом, и видит, и запоминает.

Пятого июня Жуков снял с должности командира полка. Не в штабе, не по телефону, а на передовой, перед строем, в двухстах метрах от японских позиций. Полковник Яковлев, опытный офицер, двадцать лет в армии, орден Красной Звезды за Хасан, допустил фланговый обход. Японский батальон обошёл левый фланг полка, просочился через лощину, которую Яковлев не прикрыл, и чуть не окружил стрелковый батальон. Батальон вырвался, но потерял двадцать три человека, из них восемь убитыми.

Лощина была на карте. Яковлев её видел. Выставил на ней наблюдательный пост, три человека с биноклем и рацией. Но рация сломалась утром, связист не доложил, запасной рации не было, и когда японцы полезли через лощину, наблюдатели послали связного бегом. Связной бежал восемьсот метров по открытой степи и добежал, и доложил, но к тому моменту японцы уже были в тылу батальона, и было поздно.

Жуков приехал на КП полка через час после боя. Выслушал доклад, молча осмотрел позиции, потом построил командный состав. Тридцать два офицера, от ротных до штаба полка, стояли в одну шеренгу, запылённые, усталые, некоторые с перевязанными руками и головами. Жуков прошёл вдоль строя, остановился перед Яковлевым.

– Вы стояли и ждали. Противник обходил вас с фланга, а вы стояли. Почему?

– Ждал приказа, товарищ комдив. Связь с дивизией…

– Связь. Связь оборвалась. И что? Фланг открыт, противник идёт, ваши люди гибнут, а вы стоите и ждёте, пока кто‑то в штабе поднимет трубку и скажет вам, что делать?

Тишина. Строй: тридцать два человека, и за ними, дальше, в окопах, на позициях, ещё сотни, которые слышали каждое слово, потому что степь разносит звук далеко, особенно когда все молчат.

– Двадцать три человека, полковник. Восемь мёртвы. Из‑за того, что вы, командир полка, кадровый офицер, не смогли принять решение без разрешения сверху. Решение, которое обязан принять каждый лейтенант: развернуть фланг, когда его обходят.

– Товарищ комдив, я…

– Вы отстранены. Примет Сидоренко. – Жуков кивнул на майора, стоявшего рядом. Невысокий, крепкий, тридцати лет, с глазами, которые не отводились. – Майор, полк ваш. Если противник обходит с фланга, не ждите приказа. Действуйте. Вопросы?

– Нет, товарищ комдив.

Яковлев стоял бледный, с трясущимися губами. Двадцать лет службы, орден, семья в Хабаровске, дочка шести лет, которая рисовала ему открытки на каждый праздник, и всё перечёркнуто одним решением, принятым за тридцать секунд. Несправедливо? Возможно. Яковлев был не худшим командиром. Он был средним. А в бою средний – это тот, кто теряет людей. Не по злому умыслу, не по трусости: по привычке ждать, спрашивать, оглядываться наверх. Привычке, вбитой двадцатью годами службы в армии, где инициатива наказуема, а послушание вознаграждается.

Жуков вышибал эту привычку. Грубо, больно, прилюдно. Другого способа не было, или он его не знал, или не хотел знать. Через два часа весь фронт узнал: комдив снимает за промедление. И промедлений стало меньше.

Яковлева отправили в тыл, в Читу, на должность в запасном полку. Не арестовали, не отдали под трибунал. Жуков был жесток, но не мстителен. Снял, заменил, пошёл дальше. Яковлев, наверное, ненавидел его до конца жизни. Восемь солдат, погибших в той лощине, были бы ему благодарны, если бы могли.

⁂

Снабжение оставалось главной бедой. Расстояние от ближайшей железнодорожной станции до фронта: шестьсот пятьдесят километров. Шестьсот пятьдесят километров степной грунтовки, по которой грузовики ползли со скоростью двадцать километров в час, увязая в песке, ломаясь на ухабах, перегреваясь в дневной жар. Рейс в один конец – тридцать два часа. Туда и обратно – трое суток. И каждый грузовик вёз три тонны: снаряды, еду, горючее, медикаменты. Чтобы обеспечить одну стрелковую дивизию на день боя, нужно было сто грузовиков. У Жукова их было двести. На три дивизии. Математика голода.

Грузовики ломались чаще, чем их чинили. ЗИС‑5, рабочая лошадь Красной Армии, машина крепкая, надёжная на русских дорогах, в монгольской степи выходила из строя за тысячу километров. Рессоры лопались от камней. Радиаторы кипели от жары и пыли, забивавшей соты. Шины рвались о острый щебень, а запасных не было, и водители набивали камеры травой, и ехали на травяных колёсах, и колёса хватало на пятьдесят километров, потом трава истиралась, и грузовик вставал, и водитель набивал снова, и ехал, и снова вставал. Двести грузовиков на бумаге означали сто двадцать на ходу, и то в хороший день.

Ковалёв, нарком путей сообщения, гнал эшелоны до Читы. Через Транссибирскую магистраль, единственную артерию, тянувшуюся сквозь всю Сибирь, шли составы с пометкой «литер»: боеприпасы, горючее, запчасти, продовольствие. Но от Читы до фронта никакого Ковалёва. Только степь, пыль и грузовики, которые ломались быстрее, чем их чинили.

Жуков решал проблему так, как решал всё: приказом. «Двести грузовиков из Забайкальского округа немедленно. Водителей из учебных частей. Маршрут круглосуточно, в два потока. Кто стоит – под трибунал». Грубо, жестоко, эффективно. Грузовики пошли. Водители, мальчишки из учебных рот, необученные, неопытные, ехали по степи днём и ночью, засыпали за рулём, съезжали с колеи, переворачивались. Трое погибли в авариях за первую неделю. Четвёртый, рядовой Зайцев из Иркутска, заснул на рассвете, грузовик ушёл с дороги и опрокинулся в промоину, и три тонны снарядов легли на кабину. Зайцева вытащили живым, с переломанными ногами и рёбрами, эвакуировали в Читу. Снаряды собрали и погрузили на другую машину. Война не терпела остановок.

Восьмого июня пришло донесение в Москву, составленное начальником штаба. Жуков писал мало и неохотно, предпочитая действие бумаге, и начальник штаба, полковник с перебинтованной рукой, составлял документы за двоих.

'Противник активен на всём фронте. Ежедневные атаки силами до полка. Авиация интенсивная, но наше превосходство в воздухе закрепляется. На земле тяжело. Пехота отстаёт от танков. Причины: низкая физическая подготовка, страх открытого пространства (степь), отсутствие навыков взаимодействия с бронетехникой. Средние командиры добросовестны, но безынициативны. Ждут приказа. Принимаю меры.

Снабжение хромает. Расход боеприпасов выше расчётного. Горючее на пять дней. Продовольствие на семь. Нужны дополнительные поставки. Жуков'.

Сергей читал это в кабинете, при зелёной лампе, и строчка за строчкой подтверждала то, что он знал и чего боялся. Армия не готова. Лучше, чем на Хасане, значительно лучше: авиация сработала, артиллерия с корректировщиками била точнее, связь худо‑бедно, но работала. Испанские ветераны сделали своё дело в воздухе. Предварительное развёртывание спасло от катастрофы первых дней. Всё, что он готовил три года, было видно в этом донесении, между строк, если знать, куда смотреть.

Но пехота отстаёт. Командиры ждут приказа. Снабжение хромает. Те же болезни, о которых кричал Малиновский, о которых докладывал Тухачевский, о которых Сергей знал из будущего. Болезни не лечились за три года. Может, за пять. Может, за десять. Может, никогда.

– А у нас два года, – сказал Сергей вслух, в пустом кабинете.

Два года до июня сорок первого. Если дата не сдвинется. Если знание будущего ещё чего‑то стоит.

Он вызвал Поскрёбышева и продиктовал две шифровки.

Первую Жукову: «Всё, что просите, будет отправлено немедленно. Готовьте контрнаступление на август. Цель: полный разгром японской группировки. Масштаб: не менее трёх дивизий, с танковой бригадой и авиацией. Подробный план представить к пятнадцатому июля. Сталин».