Мысль, которая вчера мелькнула обрывком, сегодня оформилась в план. Не детальный: для деталей нужны моряки, инженеры, артиллеристы. Но направление ясное, как след трассера в ночном небе.

Старые снаряды. Новый порох. Старые пушки. Новые платформы.

Канонерки.

Слово всплыло само, из глубины памяти, из книг, читанных в другой жизни, из учебников военно‑морской истории, которые сержант Волков листал от скуки в ростовском госпитале, между приступами головной боли и таблетками, которые не помогали. Канонерские лодки. Мелкосидящие суда с тяжёлым вооружением. Оружие береговых операций. Оружие, которое ушло из флотов мира после Первой мировой и которое – Сергей был в этом уверен – никто не ждал на Балтике в тридцать девятом году.

Он вернулся к столу. Взял чистый лист, не тот, с четырнадцатью пунктами, а новый. И написал сверху, крупно, по‑сталински:

«Кронштадт. Март. Совещание по флоту. Вопрос: канонерские лодки.»

Через полтора месяца он поедет в Кронштадт. Посмотрит на форты, на арсеналы, на верфи. И задаст морякам вопрос, который перевернёт подготовку к финской кампании: а что, если поставить эти пушки на баржи?

Но сначала – порох. Без пороха не будет ни снарядов, ни канонерок, ни десанта. Без пороха вообще ничего не будет.

К вечеру на столе лежали три документа, готовых к подписи.

Первый – постановление Совнаркома о перераспределении хлопка в пользу пороховых заводов. Текстильная промышленность теряла восемь процентов поставок. Нарком лёгкой промышленности будет в бешенстве, но в бешенстве на Сталина не возражают. Возражают тихо, в записках, которые Поскрёбышев кладёт в стопку «к сведению» и которые Сергей читает, но не отвечает. Молчание Сталина – тоже ответ, и ответ недвусмысленный.

Второй – приказ о форсировании работ по нитроглицериновому пороху с добавкой централита. НИИ‑6 переводился на круглосуточный режим работы. Отдельным пунктом: «Заключённого спецконтингента Бакаева А. С. освободить из ОТБ‑6, восстановить в должности начальника лаборатории НИИ‑6». Бакаев получал всё, что просил, и то, что не просил тоже: два дополнительных лаборанта, новый спектрограф из Германии (если удастся купить) или из Америки (если не удастся) и личную телефонную линию с Поскрёбышевым. Последнее было важнее спектрографа: прямой доступ к секретарю Сталина означал, что любой бюрократический затор будет расчищен за часы, а не за месяцы.

Третий – директива ГАУ о проведении полной ревизии артиллерийских складов Балтийского, Черноморского и Тихоокеанского флотов с целью выявления годных боеприпасов дореволюционного производства. Отдельным пунктом: составить спецификацию для перезарядки годных снарядов крупного калибра (152 мм и выше). Срок – один месяц.

Сергей подписал все три. Четвёртый документ, кадровый, о Кулике, он подготовил, но не подписал. Пока. Нужен повод, конкретный, неоспоримый, такой, чтобы даже Ворошилов не смог возразить. Кулик сам его даст. Некомпетентные люди всегда дают повод; нужно только подождать.

Фамилия «Сталин» ложилась на бумагу привычно: рука выводила буквы автоматически, без участия сознания, как выводит подпись каждый человек, подписавший десятки тысяч документов. Разница была в том, что под каждой такой подписью запускался механизм, приводивший в движение заводы, наркоматы, институты, – механизм, который мог поднять страну или раздавить человека и который Сергей использовал с осторожностью сапёра, работающего с неразорвавшимся снарядом.

Порох. Хлопок. Спирт. Централит. Заводы. Снаряды. Канонерки.

Цепочка, в которой каждое звено зависело от предыдущего, и если хоть одно выпадало, рвалась вся.

Он убрал подписанные документы в папку, погасил лампу. За окном Москва, ночная, зимняя, с жёлтыми пятнами фонарей и белыми полосами снега на крышах. Город, который жил своей жизнью: ходил на работу, стоял в очередях, водил детей в школу, читал «Правду» за завтраком, и не подозревал, что где‑то в недрах Кремля, за двумя рядами охраны и тремя запертыми дверями, человек в полувоенном кителе только что подписал три бумаги, от которых зависело, будет ли у этого города будущее.

( ПыСы: Дайте уже раз и на всегда разберёмся. Я использую нейронку для исправления текста потому как:

А. Не тружу с орфографией

Б. Редактор будет тубо дешевле и непонятно какого он еще качества.

Так что комментарии про ии смешно было первые две книги. Теперь не более реакции " Ну что за дурачок «. Тем‑более что все они от людей без аватарки. А если вас что‑то не устраивает, то есть такая галочка» скрыть работы автора")

18 февраля 1939 года. Москва, Кремль

К половине десятого все уже собрались. В Кремле не опаздывали, и дело было не только в страхе, хотя наследие тридцать седьмого года выветривалось медленно. Просто так было заведено. Сталин начинал вовремя, и горе тому, кто входил после него. Не расстрел, те времена прошли, но взгляд. Короткий, тяжёлый, из‑под густых бровей. После такого взгляда хотелось провалиться сквозь дубовый паркет.

Кабинет был длинный, с высоким лепным потолком. Портрет Ленина над камином. Массивный дубовый стол, покрытый зелёным сукном, протёртым на углах до белёсых проплешин. Стулья с прямыми спинками, намеренно неудобные, чтобы не засиживались. На столе графин с водой, стаканы, пустая пепельница и три предмета, накрытые холщовой тряпицей.

Сергей вошёл ровно в десять. Все встали, привычно, автоматически. Он жестом усадил обратно.

Их было шестеро, не считая Поскрёбышева в углу с блокнотом.

Тухачевский сидел справа. Худой, прямой, как клинок. Узкое лицо, холодные серые глаза человека, привыкшего отдавать приказы и не объяснять их. Длинные руки с тонкими пальцами музыканта (он играл на скрипке, что казалось невероятным для маршала) лежали на столе, сцепленные в замок. Тухачевский не любил совещания, на которых обсуждались вещи, в которых он разбирался лучше остальных. Но приходил. Потому что Сталин, при всех его странностях, в последние два года не отдавал ни одного бессмысленного приказа.

Напротив него расположился Кулик, начальник Главного артиллерийского управления. Грузный, широколицый, с маленькими глазами человека, привыкшего командовать батареями, а не думать о системах вооружения. Старый конник, царицынский знакомец настоящего Сталина, попавший на должность не по компетенции, а по праву давней дружбы с Ворошиловым. Всё, что меньше трёхдюймовки, Кулик считал несерьёзным, а пистолеты‑пулемёты называл оружием полицейских и бандитов. Он был здесь, потому что обязан был быть, и заранее приготовил возражения.

Ванников, нарком вооружений, сухой, нервный, с вечным блокнотом, в который записывал всё: цифры, фамилии, сроки. Помнил каждое данное ему поручение и каждое невыполненное обещание, своё и чужое. Человек‑картотека, без которого ни один приказ не превращался в железо.

И Дегтярёв. Василию Алексеевичу было шестьдесят. Невысокий, широкоплечий, с натруженными руками рабочего. Этими руками он мог собрать и разобрать пулемёт с закрытыми глазами, потому что каждая деталь прошла через них десятки раз, прежде чем стала деталью, а была заготовкой, болванкой, куском стали. Высшего образования он не имел. Зато имел сорок лет опыта и интуицию мастера, которая стоила больше любого диплома. Рядом с ним сидели двое заводчан: директор Ковровского оружейного завода и главный инженер, оба в штатском, оба с настороженным почтением на лицах.

Сергей снял тряпицу. На столе лежали три образца оружия.

Первая – винтовка Мосина. Длинная, больше метра тридцати с примкнутым штыком, тяжёлая, с деревянным ложем, потемневшим от масла и времени. Образец девяносто первого года, модернизированный в тридцатом. Основное оружие пехоты Красной армии. Надёжное, точное, проверенное десятилетиями, знакомое каждому мужчине в стране. Пять патронов в магазине, один выстрел за три секунды. Убойная дальность два километра. Оружие для большой войны, для длинных дистанций, для окопов и полей.