— Ладно. Что по Хрущёву?

Берия положил вторую папку.

— Сложнее, товарищ Сталин. Много материала.

Сергей открыл.

Хрущёв Никита Сергеевич, 1894 года рождения. Из рабочих. Участник Гражданской войны. Партийный работник с двадцатых годов. Первый секретарь Московского горкома с 1935 года.

Характеристики — положительные. «Энергичен», «инициативен», «хороший организатор». «Близок к массам», «популярен среди рабочих».

Но дальше — цифры. Те самые, которые Сергей просил.

Аресты в Москве и области за 1936–1937 годы. Тысячи имён, тысячи судеб.

Списки, завизированные Хрущёвым. Резолюции: «Согласен», «Утверждаю», «Ускорить».

Запросы на увеличение «лимитов» — квот на расстрелы и лагерные сроки.

Сергей читал и чувствовал, как внутри поднимается холод.

Те самые списки, которые в другой реальности погубили тысячи. Здесь — многие из них, возможно, остались живы. Репрессии свернулись раньше, Ежов арестован.

Но Хрущёв — подписывал. Требовал. Участвовал.

Пока — до ареста Ежова.

А после?

— Что он делает сейчас? — спросил Сергей.

Берия достал ещё несколько листов.

— После ареста Ежова — резко изменил курс. Публично осудил «перегибы», выступил за «восстановление социалистической законности». На последнем пленуме горкома — говорил о необходимости «исправления ошибок».

— То есть — перестроился?

— Так точно, товарищ Сталин. Очень быстро перестроился. Буквально за неделю.

Сергей усмехнулся.

— Гибкий человек.

— Очень гибкий. Умеет чувствовать, куда ветер дует.

— Это хорошо или плохо?

Берия помедлил.

— Зависит от того, чей ветер, товарищ Сталин.

После ухода Берии Сергей долго сидел над папками.

Два человека. Два разных случая.

Павлов — храбрый, но ограниченный. Хороший тактик, но слабый стратег. Его нельзя ставить на большие должности — не справится. Но нельзя и списывать — в нужном месте он будет полезен.

Решение: оставить на среднем уровне. Командир дивизии, максимум — корпуса. Не выше. Пусть воюет там, где может — в бою, а не в штабе.

Хрущёв — сложнее. Умный, гибкий, амбициозный. Умеет приспосабливаться, умеет выживать. При Ежове — был палачом. После Ежова — стал «борцом с перегибами».

Странная работа — судить людей за то, что они ещё не сделали. За потенциал, за склонности, за возможности.

Несправедливо? Может быть. Но у него не было выбора. Он знал будущее — или его версию. И должен был использовать это знание.

Чтобы будущее стало другим.

Вечером — звонок от Светланы.

— Папа! Ты обещал приехать в воскресенье!

— Обещал. И приеду.

— Правда? А то ты всё время занят…

— В воскресенье — не занят. Поедем на дачу, будем гулять.

— Ура!

15 августа 1937 года

Папка лежала на столе уже неделю.

Сергей возвращался к ней каждый вечер. Перечитывал документы, изучал цифры, вглядывался в резолюции с размашистой подписью «Хрущёв».

Списки на арест. Списки на расстрел. Запросы на увеличение лимитов.

«Прошу увеличить лимит по первой категории на 2000 человек…»

Первая категория — расстрел. Две тысячи человек — одним росчерком пера.

И таких запросов — десятки. Только за первую половину тридцать седьмого года.

Сергей закрыл папку, потёр глаза.

Решение созрело постепенно, за эти семь дней. Не импульс — холодный расчёт.

Хрущёв — опасен. Не потому что силён, а потому что гибок. Человек без принципов, без границ. Сегодня — подписывает расстрельные списки, завтра — осуждает репрессии. Послезавтра — снова что-нибудь другое.

Такие люди — самые опасные. Они всегда на стороне победителя. И всегда готовы предать, когда ветер меняется.

Хрущёв пережил всех. Пережил Сталина, пережил Берию, пережил десятки других. Дождался своего часа — и ударил. Развенчал «культ личности», похоронил сталинскую систему.

Плохо это или хорошо — вопрос сложный. Репрессии нужно было осудить. Но Хрущёв сделал это не из принципа — из расчёта. Чтобы укрепить свою власть, чтобы списать на мёртвого Сталина собственные грехи.

Здесь — можно сделать иначе. Здесь — Хрущёв ещё не стал тем, кем станет. Но документы уже есть. Подписи уже стоят. Основания — тоже.

Пособничество Ежову. Участие в незаконных репрессиях. Этого достаточно.

Утром Сергей вызвал Берию.

— Лаврентий Павлович, по Хрущёву. Есть решение.

Берия достал блокнот.

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Начинаем дело. Как пособника Ежова.

Пауза. Берия смотрел на него — внимательно, без выражения.

— Конкретные обвинения?

— Участие в незаконных репрессиях. Подписание расстрельных списков без должной проверки. Запросы на увеличение лимитов, превышающие всякие разумные пределы.

— Это… это применимо ко многим, товарищ Сталин. Не только к Хрущёву.

— Знаю. Но Хрущёв — особый случай. Он был одним из самых активных. Смотри сам.

Сергей открыл папку, показал документы.

— Вот запрос от третьего февраля. Просит увеличить лимит по первой категории на две тысячи человек. Вот — от пятнадцатого марта. Ещё полторы тысячи. Вот — от второго апреля. Тысяча.

Он перелистнул страницы.

— Итого за три месяца — запросил расстрелять четыре с половиной тысячи человек. Только в Москве и области. Это — не рядовой исполнитель. Это — активный участник.

Берия молчал, изучая документы.

— Товарищ Сталин, разрешите вопрос?

— Давай.

— Почему именно Хрущёв? Есть другие — не менее активные. Эйхе, например. Или Постышев.

Сергей откинулся в кресле.

— Потому что Хрущёв — в Москве. На виду. Его дело будет показательным. Сигналом для остальных.

— Каким сигналом?

— Что пособничество Ежову — не сойдёт с рук. Что подписи под расстрельными списками — не забудутся. Что каждый ответит за свои действия.

Берия кивнул медленно.

— Как действуем?

— Для начала — собери полное досье. Все документы с его подписью за тридцать шестой и тридцать седьмой годы. Все запросы, все резолюции. И — свидетельские показания. Наверняка есть люди, которые видели, как он действовал.

— Аресты проводить?

— Пока нет. Сначала — материалы. Когда будет достаточно — доложишь.

— Сроки?

— Две недели. К первому сентября хочу видеть полную картину.

После ухода Берии Сергей долго сидел неподвижно.

Решение принято. Механизм запущен.

Хрущёв — первый. За ним — другие. Эйхе, Постышев, десятки региональных руководителей, которые подписывали списки не глядя. Которые требовали больше арестов, больше расстрелов.

Система должна очиститься. Не формально — по-настоящему. Те, кто творил террор — должны ответить.

Но где граница? Где провести черту между исполнителем и преступником?

Рядовой следователь, который выбивал показания — виноват? Да. Но он выполнял приказы.

Начальник управления, который отдавал приказы — виноват больше? Да. Но и он выполнял приказы сверху.

А тот, кто был сверху? Нарком? Член Политбюро? Сам Сталин?

Сергей потёр лицо руками.

Настоящий Сталин — главный виновник. Он создал систему, он её запустил. Он подписывал списки — тысячи, десятки тысяч имён.

Но настоящего Сталина больше нет. Есть он — человек из другого времени, в чужом теле. Человек, который пытается исправить то, что натворил его предшественник.

Можно ли судить себя за чужие преступления?

Нет. Но можно — нести ответственность. Исправлять, менять, спасать.

И — наказывать тех, кто виноват. По-настоящему виноват.

Через три дня — первый доклад Берии.

— Товарищ Сталин, по Хрущёву. Собрали предварительные материалы.

Он положил на стол новую папку — толще предыдущей.

— Что там?

— Документы с его подписью — сто сорок семь единиц. Запросы на увеличение лимитов — одиннадцать. Резолюции на расстрельных списках — восемьдесят три.

— Общее число жертв?