Семнадцатого февраля — визит к Серго.

Сергей приехал без предупреждения. Квартира Орджоникидзе в Кремле — просторная, светлая. Но сейчас — как будто тёмная. Шторы задёрнуты, свет не горит.

Зинаида Гавриловна, жена Серго, встретила в прихожей. Бледная, с красными глазами.

— Товарищ Сталин… Серго плохо.

— Где он?

— В кабинете. Не выходит со вчерашнего вечера.

Сергей прошёл через квартиру, открыл дверь кабинета.

Серго сидел за столом — неподвижный, как статуя. Перед ним — пистолет. Наградной, именной.

Сергей замер.

— Серго…

Орджоникидзе поднял глаза. Взгляд — пустой, мёртвый.

— Уходи, Коба.

— Нет.

Сергей шагнул в комнату, закрыл за собой дверь.

— Положи оружие.

— Зачем? Всё кончено.

— Ничего не кончено.

Он подошёл ближе, сел в кресло напротив.

— Серго, посмотри на меня.

Орджоникидзе не двигался.

— Посмотри на меня!

Серго поднял голову. В глазах — слёзы.

— Я не могу больше, Коба. Не могу смотреть, как уничтожают моих людей. Не могу ждать, когда придут за мной. Не могу…

— Можешь. Ты сильнее, чем думаешь.

— Нет. Я сломан. Система сломала меня.

Сергей наклонился вперёд.

— Слушай меня, Серго. Слушай внимательно. Если ты сейчас нажмёшь на курок — они победят. Ежов победит. Система победит. Все, кто хотел тебя уничтожить — получат, что хотели.

— Какая разница? Меня всё равно убьют. Рано или поздно.

— Нет. Пока я жив — тебя не тронут.

— Ты не всесилен…

— Я — Сталин! — Сергей повысил голос. — И пока я Сталин — ты будешь жить. Ты понял?

Серго смотрел на него — растерянно, недоверчиво.

— Ты… ты серьёзно?

— Абсолютно серьёзно. Отдай мне пистолет.

Пауза. Долгая, мучительная.

Потом — Серго медленно положил оружие на стол. Сергей взял его, убрал в карман.

— Вот так. А теперь — поговорим.

Они проговорили до вечера.

Серго рассказывал — о страхе, об отчаянии, о чувстве беспомощности. О том, как каждый день ждал ареста. О том, как видел во сне расстрельный подвал.

Сергей слушал. Не перебивал, не спорил. Просто — слушал.

Потом — говорил сам. О планах, о надеждах, о том, что собирается делать.

— Ежов не вечен, Серго. Система — не вечна. Всё меняется. Нужно просто продержаться.

— Сколько?

— Не знаю. Год, два. Но я работаю над этим.

— Как?

— Ограничиваю его власть. Требую санкций на аресты. Освобождаю тех, кого можно. Четырнадцать инженеров, три директора, один комдив — за последние два месяца.

— Этого мало…

— Знаю. Но это — начало. А ты — мне нужен. Нужен твой авторитет, твои заводы, твои люди. Вместе мы сильнее.

Серго молчал, думал.

— Ты правда веришь, что можно что-то изменить?

— Верю. Иначе — зачем всё это?

— Зачем… — Серго усмехнулся. — Хороший вопрос.

— У меня есть ответ. Война. Через несколько лет — война с Германией. Настоящая, страшная. И если мы не подготовимся — погибнут миллионы. Твои заводы, Серго — это танки и самолёты. Это жизни солдат. Ты — нужен.

Серго смотрел на него долго.

— Ты и раньше говорил о войне. Но сейчас… как будто знаешь точно.

— Знаю, — сказал Сергей. — Не спрашивай, откуда. Просто — поверь.

— Поверить…

— Да. Поверить. И продержаться.

Пауза.

— Ладно, — сказал Серго наконец. — Попробую. Ради тебя. Ради войны. Ради всего.

— Спасибо.

— Не благодари. Просто… не оставляй меня. Ладно?

— Не оставлю.

Они обнялись — крепко, по-мужски. Два человека на краю пропасти.

Восемнадцатое февраля. Дата, которая должна была стать последней.

Сергей провёл этот день на даче, у телефона. Ждал — сам не зная чего.

Звонок раздался в полдень. Поскрёбышев:

— Товарищ Сталин, товарищ Орджоникидзе на линии.

— Соединяй.

— Коба? — голос Серго был усталым, но — живым.

— Да.

— Хотел сказать… спасибо. За вчера.

— Не за что.

— Я… я сегодня вышел на работу. Первый раз за неделю.

— Молодец.

— Трудно. Но — работаю.

— Так и держи.

— Держу. Пока держу.

Сергей положил трубку. Откинулся в кресле и закрыл глаза.

Восемнадцатое февраля. Серго жив. Работает.

Первая большая победа над историей.

Пленум ЦК открылся двадцать третьего февраля — в День Красной Армии. Символично, подумал Сергей, занимая место в президиуме. Праздник армии — и заседание, которое решит судьбу многих военных.

Зал Пленумов в Кремле был переполнен. Члены ЦК, кандидаты, приглашённые — больше трёхсот человек. Лица напряжённые, взгляды настороженные. Все знали, зачем собрались. Все боялись.

Повестка дня — «О недостатках партийной работы и мерах по ликвидации троцкистских и иных двурушников». За сухими словами — судьбы тысяч людей. Аресты, расстрелы, лагеря.

Сергей оглядел зал. Знакомые лица — и незнакомые. Некоторых он уже не увидит на следующем Пленуме. Некоторых — расстреляют раньше.

Ежов сидел в первом ряду — маленький, подтянутый, с папкой на коленях. Глаза горели тем особенным огнём, который Сергей научился распознавать. Огонь охотника, предвкушающего добычу.

Серго — рядом с Молотовым, бледный, но собранный. После того разговора на даче — держался. Работал, выступал на заседаниях, руководил наркоматом. Но Сергей видел: силы на исходе. Каждый день — борьба.

— Слово предоставляется товарищу Ежову, — объявил председательствующий.

Нарком НКВД поднялся на трибуну. Маленькая фигура за большой кафедрой — но голос звенел на весь зал.

— Товарищи! Партия и советская власть столкнулись с небывалой угрозой. Троцкистско-зиновьевские выродки, эти подлые агенты фашизма, проникли во все сферы нашей жизни…

Сергей слушал, делая пометки в блокноте. Ежов говорил долго — почти два часа. Цифры, факты, примеры. Тысячи арестованных, сотни расстрелянных. «Раскрытые заговоры» в наркоматах, в армии, в партийных организациях.

— Враг коварен и изощрён! — голос Ежова набирал силу. — Он маскируется под честного работника, под преданного коммуниста. Но мы срываем маски! Мы разоблачаем предателей!

Аплодисменты. Сначала — редкие, потом — громче. Люди хлопали не от восторга — от страха. Показать лояльность, не выделяться.

— Я требую от Пленума санкции на расширение операций! — Ежов повысил голос. — Враг не уничтожен, враг затаился. Нужны новые меры, новые полномочия!

Он закончил. Овация — долгая, оглушительная. Ежов стоял на трибуне, принимая аплодисменты, как полководец принимает почести после победы.

Сергей не аплодировал. Смотрел в зал, считал.

После Ежова выступали другие. Каганович — жёстко, в поддержку наркома. Молотов — осторожнее, с оговорками. Региональные секретари — каждый о своём, но все в одном тоне: враги везде, бдительность превыше всего.

К вечеру первого дня картина сложилась. Большинство — за Ежова. За расширение репрессий, за новые полномочия, за «решительные меры».

Меньшинство — молчало. Боялось высунуться.

Сергей понимал: если не вмешаться сейчас — Ежов получит карт-бланш. Машина разгонится так, что не остановишь.

Ночью он не спал. Сидел в кабинете, писал тезисы выступления. Черкал, переписывал, снова черкал. Каждое слово — на вес золота. Сказать слишком мало — ничего не изменится. Сказать слишком много — подставиться.