К утру текст был готов. Не идеальный — но рабочий.

Второй день Пленума. Утреннее заседание.

— Слово предоставляется товарищу Сталину.

Сергей поднялся на трибуну. Зал замер — все ждали, что скажет вождь.

Он начал издалека. О международной обстановке, о капиталистическом окружении, о необходимости бдительности. Стандартные фразы, привычный тон.

Потом — переход.

— Товарищи, борьба с врагами — наш долг. Это бесспорно. Но как мы ведём эту борьбу?

Пауза. Зал напрягся.

— Я изучил материалы последних месяцев. И вижу тревожную картину.

Сергей достал из папки несколько листов.

— Вот дело инженера Петрова из Харькова. Обвинение — вредительство. Доказательства — показания двух арестованных, которые якобы видели его на «конспиративных встречах». Реальные факты — авария на производстве из-за изношенного оборудования. Виновен? Следствие говорит — да. Я говорю — нет. Это не вредительство, это халатность. Разные вещи.

Шёпот в зале. Ежов в первом ряду побледнел.

— Вот дело директора завода Сидорова из Свердловска. Обвинение — шпионаж в пользу Германии. Доказательства — служебная переписка с немецкими инженерами. Реальные факты — обычные рабочие контакты в рамках контракта на поставку оборудования. Шпионаж? Бред.

Сергей поднял глаза, обвёл зал взглядом.

— Я могу продолжать. У меня здесь — десятки таких дел. Людей хватают по доносам, выбивают признания, расстреливают. А потом удивляемся — почему производство падает, почему планы срываются.

Тишина. Абсолютная, звенящая.

— Товарищи, враги есть. Это правда. Но не каждый обвиняемый — враг. И не каждое признание — правда. Мы знаем, как получаются эти признания.

Он посмотрел на Ежова. Тот сидел неподвижно, лицо — белое как мел.

— Я не говорю — прекратить борьбу. Я говорю — вести её умно. Требовать доказательств, а не признаний. Различать врагов и ошибившихся. Беречь кадры, которые нужны стране.

Пауза.

— Поэтому я предлагаю: аресты руководителей наркоматов, директоров заводов, командиров армии — только с санкции ЦК. Не НКВД единолично — ЦК. Это даст контроль. Это предотвратит перегибы.

Ропот в зале. Кто-то кивал, кто-то хмурился.

— И ещё. Каждое дело, закончившееся расстрелом, должно проходить через Политбюро. Лично. Мы должны знать, кого казним. И за что.

Сергей собрал бумаги, посмотрел в зал.

— Я знаю, что многие думают: Сталин защищает врагов. Нет. Я защищаю страну. Страну, которой нужны инженеры, командиры, учёные. Мы не можем расстрелять всех толковых людей, а потом удивляться, почему некому строить танки и самолёты.

Он сделал паузу, дал словам дойти.

— Война будет. С Германией, с Японией — не знаю точно с кем и когда. Но будет. И когда она начнётся — нам понадобятся все. Каждый инженер, каждый командир, каждый специалист. Мы не имеем права терять их сейчас — из-за липовых обвинений и выбитых признаний.

Он замолчал. Зал молчал тоже — оглушённый, растерянный.

Потом — аплодисменты. Сначала робкие, потом — громче. Не такие бурные, как у Ежова, но настоящие. Люди хлопали не от страха — от надежды.

Сергей вернулся на место. Молотов наклонился к нему:

— Смело, Коба. Очень смело.

— Необходимо.

— Ежов не простит.

— Знаю.

После перерыва — прения. Ораторы один за другим поднимались на трибуну.

Каганович — осторожно поддержал Ежова, но не стал спорить со Сталиным. Умный: занял позицию посередине.

Жданов — поддержал Сталина, говорил о «перегибах на местах», о необходимости «партийного контроля над карательными органами».

Постышев — неожиданно резко критиковал НКВД. Потом его самого расстреляют, но сейчас он ещё не знал об этом.

Ворошилов — мялся, говорил общие слова. Армия была под ударом, и он это чувствовал.

Серго выступил ближе к вечеру. Голос — хриплый, но твёрдый.

— Товарищи, я руковожу тяжёлой промышленностью. Заводы, шахты, рудники — это моя ответственность. И я вижу, что происходит.

Он откашлялся.

— За последние полгода арестованы сотни моих работников. Директора заводов, главные инженеры, начальники цехов. Кто их заменит? Выпускники техникумов без опыта? Выдвиженцы, которые не знают производства?

Серго повысил голос:

— Товарищ Сталин прав: мы теряем кадры, которые нужны стране. Я не защищаю врагов — я защищаю специалистов. Тех, кто строит танки и самолёты, плавит сталь и добывает уголь. Без них — не будет ни армии, ни победы.

Он посмотрел на Ежова:

— Я прошу НКВД: работайте точнее. Бейте по настоящим врагам, а не по всем подряд. И согласовывайте аресты моих людей — со мной лично.

Серго сел. Аплодисменты — сдержанные, но одобрительные.

Сергей смотрел на него из президиума. Молодец. Держится. Борется.

Может, всё-таки справимся.

Ежов взял слово для ответа.

Маленькая фигура на трибуне — но голос звенел сталью.

— Товарищи, я слышу критику в адрес НКВД. Слышу обвинения в «перегибах», в «ошибках». Что ж, отвечу.

Он обвёл зал взглядом.

— Да, мы арестовываем много. Да, некоторые потом оказываются невиновны. Но лучше арестовать десять невиновных, чем упустить одного врага!

Часть зала захлопала. Ежов продолжал:

— Товарищ Сталин говорит о специалистах, о кадрах. Правильно говорит. Но враг тоже маскируется под специалиста! Враг тоже имеет дипломы и должности! Мы не можем ослаблять бдительность только потому, что человек — инженер или директор!

Он повернулся к президиуму:

— Я готов согласовывать аресты руководителей с ЦК. Это правильно, это укрепит контроль. Но прошу Пленум: не связывайте нам руки! Дайте работать! Враг не дремлет — и мы не должны дремать!

Аплодисменты — громкие, но не такие единодушные, как вчера. Что-то изменилось. Баланс сдвинулся.

К концу второго дня вырисовался компромисс.

Репрессии продолжаются — это было неизбежно. Но с «усилением партийного контроля». Аресты номенклатуры — с санкции ЦК. Расстрельные дела — через Политбюро.