В кармане лежал список — имена трёх сотрудников зоопарка, арестованных за «связи с заграницей». Завтра он затребует их дела. Послезавтра — скорее всего — освободит.

Три человека. Из сотен тысяч.

Но с чего-то надо начинать.

Машина въехала в Кремль. Светлана проснулась, сонно моргая.

— Уже приехали?

— Приехали.

— Папа, давай ещё куда-нибудь сходим? В цирк? Или в театр?

— Обязательно, — Сергей погладил её по голове. — Скоро.

Он помог ей выйти, передал няне. Светлана помахала на прощание и убежала в апартаменты.

Сергей остался стоять во дворе. Вечернее солнце золотило купола соборов, тени удлинялись.

Три часа нормальной жизни. Слоны, медвежата, мороженое. Дочь, которая его любит.

Артузов работал трое суток почти без сна.

Сергей выделил ему комнату на Ближней даче — подальше от Лубянки, подальше от Ежова. Туда же доставили оригиналы немецких документов, образцы для сравнения, справочники, лупы, реактивы.

Седьмого мая бывший начальник иностранного отдела положил на стол заключение — двенадцать страниц убористого текста.

— Читай, — сказал Сергей.

Артузов откашлялся. Выглядел он ещё хуже, чем три дня назад — красные глаза, трясущиеся руки. Но голос был твёрдым.

— Краткие выводы, товарищ Сталин. Первое: бумага подлинная, немецкого производства, соответствует периоду тридцать пятого — тридцать седьмого годов. Второе: печатные машинки — две разные, одна действительно использовалась в германском генштабе, вторая — неизвестного происхождения. Третье: печати и штампы — качественные копии, но с ошибками.

— Какими?

— Штамп абвера датирован февралём тридцать седьмого года. Но в феврале тридцать седьмого абвер уже использовал новый формат — с орлом и свастикой. Здесь — старый формат, отменённый в декабре тридцать шестого.

Сергей кивнул. Мелочь, которую заметит только специалист. Но мелочь — решающая.

— Дальше.

— Четвёртое: подписи. Я сравнил с образцами из нашего архива. Подпись фон Секта — грубая подделка, даже наклон букв другой. Подпись Бломберга — лучше, но тоже не подлинная. И главное — фон Сект умер двадцать седьмого декабря тридцать шестого года. Документ с его подписью датирован пятнадцатым января тридцать седьмого.

— Мёртвый генерал подписывает приказы, — сказал Сергей. — Талантливо.

— Это не всё, товарищ Сталин. Пятое: содержание. В документах упоминается встреча Тухачевского с представителями рейхсвера в Берлине в ноябре тридцать шестого. Я проверил — в ноябре тридцать шестого Тухачевский был в Лондоне, на похоронах короля Георга. Это официальный визит, есть фотографии, газетные публикации.

Сергей откинулся в кресле. Картина складывалась.

— Твой вывод?

Артузов помолчал, собираясь с духом.

— Документы — фальшивка, товарищ Сталин. Изготовлены либо германской разведкой с целью дезинформации, либо… — он замялся.

— Договаривай.

— Либо нашими органами. Техническая база позволяет. Мотив — очевиден.

Сергей встал, подошёл к окну. За стеклом — майское утро, зелень, птицы. Мирная картина, за которой скрывалась бездна.

— Если немцы, — сказал он, не оборачиваясь, — зачем им это?

— Ослабить нашу армию, товарищ Сталин. Тухачевский — один из лучших военных теоретиков. Его концепция глубокой операции опасна для вермахта. Убрать его руками НКВД — идеальный вариант.

— А если наши?

Артузов молчал. Ответ был очевиден, но произнести его вслух — значило подписать себе приговор.

— Можешь не отвечать, — Сергей обернулся. — Я и так знаю.

Он взял заключение, пролистал. Всё задокументировано, всё с доказательствами. Теперь у него было оружие против Ежова.

— Артур Христианович, ты хорошо поработал. Что хочешь в награду?

Артузов поднял глаза — измученные, но с проблеском надежды.

— Жизнь, товарищ Сталин. Свою и семьи.

— Будет. Что ещё?

— Работу. Настоящую работу, не… — он махнул рукой. — Не то, чем я занимался последние месяцы.

— Какую работу?

— Разведку, товарищ Сталин. Я знаю немцев, знаю их методы. Могу быть полезен.

Сергей думал. Артузов — ценный кадр, один из создателей советской разведки. В реальной истории — расстрелян в августе тридцать седьмого. Здесь — можно спасти.

— Хорошо. Пока останешься здесь, на даче. Позже — найдём применение. Но о нашем разговоре — никому. Это понятно?

— Понятно, товарищ Сталин.

— Иди отдыхай.

Артузов вышел. Сергей остался с заключением в руках.

Теперь — самое сложное. Убедить Политбюро. Остановить Ежова. Спасти Тухачевского.

И не погубить себя.

Восьмого мая Сергей вызвал Ворошилова.

Нарком обороны явился встревоженный — знал, зачем вызывают. Последние недели слухи о «военном заговоре» ползли по Москве, и Ворошилов, при всей своей ограниченности, понимал: если посыплются головы генералов, его голова — следующая.

— Садись, Климент Ефремович, — Сергей указал на кресло. — Разговор будет серьёзный.

Ворошилов сел — на краешек, готовый вскочить в любую секунду.

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Что ты знаешь о деле Тухачевского?

Нарком побледнел.

— Ежов докладывал… есть материалы… немецкие источники…

— Я спрашиваю, что ты знаешь. Не что тебе докладывали.

Ворошилов замялся. Он был храбрым человеком — в бою. Но здесь, в кабинете Сталина, храбрость не помогала.

— Товарищ Сталин, я… мне трудно судить. Если органы говорят, что есть заговор…

— Органы говорят то, что им выгодно. Я спрашиваю тебя — ты веришь, что Тухачевский готовит переворот?

Пауза. Длинная, мучительная.

— Нет, — сказал Ворошилов наконец. — Не верю.

— Почему?

— Потому что он… он военный до мозга костей. Он думает о танках, о самолётах, о тактике. Не о политике. Я знаю его двадцать лет, товарищ Сталин. Он может быть высокомерным, может спорить, может раздражать. Но предатель… нет, не верю.

Сергей кивнул. Это было то, что он хотел услышать.

— А Якир? Уборевич?

— То же самое. Они — командиры. Хорошие командиры. Якир вывел округ в передовые, Уборевич — тактический гений. Зачем им заговор? Что они получат?

— Власть?

Ворошилов покачал головой.

— Какую власть, товарищ Сталин? Они и так командуют армиями. Что им ещё нужно? Кремль? Смешно. Они не политики, они солдаты.

Сергей встал, прошёлся по кабинету.

— Климент Ефремович, я покажу тебе кое-что. Но это — между нами. Ясно?

— Так точно, товарищ Сталин.

— И никому ни слова. Даже жене.

Ворошилов кивнул, подавшись вперёд.

Сергей положил на стол заключение Артузова. Ворошилов читал долго — шевелил губами, хмурился, возвращался к прочитанному.

Наконец поднял глаза.

— Это… это же значит…

— Это значит, что «немецкое досье» — фальшивка. Либо немцы нас провоцируют, либо кто-то из наших фабрикует дело.

Ворошилов молчал. На лице — смесь облегчения и ужаса. Облегчения — потому что его людей, возможно, не расстреляют. Ужаса — потому что он понял, кто стоит за фальшивкой.

— Ежов? — прошептал он.

— Не знаю, — сказал Сергей. — Пока не знаю. Но намерен выяснить.

— Что вы хотите от меня, товарищ Сталин?

— Поддержки. На Политбюро. Когда придёт время — я выступлю против этих обвинений. Мне нужно, чтобы ты был на моей стороне.

Ворошилов выпрямился.

— Я с вами, товарищ Сталин. Армию не отдам.

— Хорошо. Пока — молчи. Никому ни слова. Даже жене.

Ворошилов ушёл — быстрым шагом, почти бегом. Сергей смотрел ему вслед.

Один союзник есть. Слабый, ненадёжный — но союзник. Теперь — Молотов.

С Молотовым разговор был другим.

Они сидели вечером на даче, пили чай. Охрана — за дверью, Поскрёбышев — отпущен. Только двое.

— Вячеслав, — Сергей отставил чашку. — Нужен честный разговор.

Молотов отложил ложку, сцепил пальцы перед собой — жест, означавший полное внимание.