В сборочном цехе стоял прототип А‑20 – угловатая машина с длинным корпусом и характерными колёсами по бортам. Рядом – частично собранный А‑32, без башни, с голым корпусом.

– Вот, – Кошкин похлопал по броне А‑32. – Моя гордость. Чисто гусеничный, без этих дурацких колёс. Проще, надёжнее, легче обслуживать.

– Характеристики?

– Броня – сорок пять миллиметров по кругу, наклонная. Масса – около двадцати тонн. Скорость – до пятидесяти километров в час по шоссе. Вооружение – сорокапятимиллиметровая пушка, два пулемёта.

– Мало.

Кошкин вскинул голову.

– Простите?

– Пушка. Сорок пять миллиметров – мало. У немцев уже есть танки с бронёй тридцать миллиметров. Через два года будет больше. Нужна пушка крупнее.

– Семьдесят шесть?

– Да.

Кошкин задумался.

– Башню придётся переделывать. Погон шире, противооткатные устройства длиннее. Масса вырастет на тонну‑полторы.

– Справишься?

– Справлюсь. Но это – дополнительное время. Ещё полгода, минимум.

– Значит, делай два варианта. А‑32 с сорокапяткой – для испытаний, к лету. И параллельно – проект с семидесятишестимиллиметровой пушкой. Назовём его… – Сергей помедлил. – А‑34.

Кошкин смотрел на него странно.

– Товарищ Сталин, вы… вы разбираетесь в танках.

– Немного. Продолжай.

Они проговорили три часа. Кошкин показывал цеха, испытательные стенды, документацию. Сергей задавал вопросы – про подвеску, про трансмиссию, про систему охлаждения. Не все вопросы были умными, но Кошкин отвечал терпеливо, подробно.

К полудню картина сложилась.

А‑32 – хорошая машина. Лучше всего, что есть у Красной армии. Но сырая. Двигатели – ненадёжны, броня – с дефектами, производство – не отлажено. До серии – минимум два года доводки.

А‑34 с усиленным вооружением – ещё дальше. Три года, может, больше.

К сорок первому – успеют? Впритык. Если всё пойдёт хорошо. Если смежники не подведут. Если не случится очередной кампании по «вредителям».

Много «если».

– Михаил Ильич, – сказал Сергей, когда они вернулись в КБ. – Что тебе нужно, чтобы ускориться?

Кошкин достал из кармана сложенный лист – видно, приготовил заранее.

– Двигатели. Приоритетное снабжение, не по остаточному принципу. Хотя бы двадцать штук в месяц.

– Дальше.

– Броня. Качественная, без раковин. И стабильные поставки – не рывками, а по графику.

– Ещё.

– Люди. Мне нужны инженеры – толковые, с опытом. Трое из моих лучших… – он замялся.

– Арестованы?

– Да. В прошлом году. По делу о вредительстве.

– Фамилии?

Кошкин назвал. Сергей записал.

– Разберусь. Что ещё?

– Время. – Кошкин посмотрел ему в глаза. – И чтобы не дёргали. Не требовали отчётов каждую неделю, не меняли задание на ходу. Дайте работать спокойно – и будет танк.

– Сколько времени?

– Год на А‑32, полтора на А‑34. Если всё перечисленное – будет.

Сергей кивнул.

– Договорились. Я дам указания наркомату. Двигатели, броня, люди – решим. Дёргать не будут, отвечаю лично.

Кошкин смотрел на него – с недоверием и надеждой.

– Товарищ Сталин, я… Спасибо.

– Не благодари. Работай. И береги себя – ты мне нужен.

После завода – обед в заводской столовой. Щи, котлеты, компот. Директор суетился, пытался организовать что‑то особенное, но Сергей отказался. Хотел видеть, чем кормят рабочих.

Кормили нормально. Не роскошно, но сытно. Это хорошо.

После обеда – разговор с директором. Наедине, без свидетелей.

– Почему срываете поставки двигателей Кошкину?

Директор побледнел.

– Товарищ Сталин, план… У нас план по серийным машинам, за невыполнение…

– Я знаю, что за невыполнение. Но опытное производство – приоритет. С сегодняшнего дня – приоритет. Ясно?

– Так точно.

– И ещё. Три инженера, арестованных в прошлом году. Дело о вредительстве. Это твоя инициатива была?

Директор сглотнул.

– Не моя, товарищ Сталин. НКВД… Поступили сигналы…

– Какие сигналы?

– Ну… Срыв сроков, брак в производстве… Кто‑то написал…

– Кто?

Молчание. Директор смотрел в пол.

– Не знаю, товарищ Сталин. Анонимное письмо.

Анонимное письмо. Классика. Кто‑то убрал конкурентов – или просто отомстил за старую обиду. А люди сидят.

– Разберусь, – сказал Сергей. – А ты – запомни. Инженеры нужны на заводе, а не в лагере. Если кто‑то напишет донос – сначала ко мне. Потом – в НКВД. Ясно?

– Ясно, товарищ Сталин.

– Свободен.

В поезде на обратном пути Сергей сидел у окна, смотрел на проплывающие заснеженные поля.

Кошкин. Талантливый, увлечённый, преданный своему делу. Создатель машины, которая изменит ход войны. Если доживёт.

В той истории – не дожил. Простудился на испытаниях, умер в сороковом. Здесь – можно изменить. Нужно изменить.

Сергей достал блокнот, записал:

«Кошкин М. И. – взять под особый контроль. Обеспечить: медицинское наблюдение, нормальные условия работы, защиту от доносов. Не допустить переутомления. После испытаний А‑32 – принудительный отпуск, санаторий».

Потом – другая запись:

«Три инженера – освободить. Проверить дело, вернуть на завод».

И ещё:

«Дизель В‑2 – системная проблема. Совещание с Орджоникидзе, план расширения производства».

За окном темнело. Поезд стучал колёсами, вёз его обратно в Москву.

Один танк – тысячи деталей, десятки смежников, сотни инженеров и рабочих. И всё это нужно свести воедино, заставить работать как часы.

Три с половиной года. Успеет ли Кошкин? Успеет ли он сам?

Сергей закрыл глаза. До Москвы – ещё шесть часов. Можно поспать.

Завтра – новые дела.

17 января 1938 года

Тухачевский пришёл ровно в десять – минута в минуту. Это было на него похоже: точность, пунктуальность, военная выправка.

Сергей наблюдал, как маршал входит в кабинет. Высокий, подтянутый, с аккуратно зачёсанными волосами и холодными серыми глазами. Красивый мужчина – из тех, что нравятся женщинам и вызывают зависть у мужчин.

Но что‑то изменилось. Сергей видел это сразу – в том, как Тухачевский держал плечи, как смотрел, как двигался. Раньше – уверенность, граничащая с высокомерием. Теперь – настороженность. Взгляд человека, который знает, что его хотели убить.

– Товарищ Сталин. – Тухачевский остановился у стола, вытянулся.

– Садись, Михаил Николаевич. Чаю?

– Благодарю.

Поскрёбышев принёс чай, исчез. Тухачевский сел, положил на колени папку – толстую, перетянутую тесьмой.

– План модернизации? – спросил Сергей.

– Так точно. Доработанный, с учётом испанского опыта.

– Давай.

Тухачевский развязал тесьму, достал документы. Карты, схемы, таблицы. Разложил на столе – аккуратно, методично.

– Разрешите доложить?

– Докладывай.

Тухачевский говорил сорок минут. Чётко, структурированно, без лишних слов.

Реформа армии в три этапа. Первый – связь и управление. Второй – перевооружение. Третий – подготовка командиров.

– Связь – основа всего, – говорил он, показывая на схеме. – Без связи командир слеп и глух. Испания это доказала. Предлагаю: к сороковому году – радиостанция в каждом танке, в каждом самолёте, в каждом батальоне. Это – минимум.

– Промышленность справится?

– Если дать приоритет – справится. Нужно расширить Ленинградский радиозавод, построить ещё два – в Горьком и Саратове. Кадры есть, технологии есть. Вопрос – в ресурсах и воле.

Сергей кивнул. Это совпадало с его собственными расчётами.

– Дальше.

– Перевооружение. – Тухачевский перешёл к следующей схеме. – Танки, авиация, артиллерия. По танкам – переход на машины с противоснарядным бронированием. Т‑26 и БТ устарели, это показала Испания. Нужны новые – тяжёлые и средние.

– Кошкин?

– Да. А‑32 – перспективная машина. Но параллельно нужен тяжёлый танк – с бронёй шестьдесят‑семьдесят миллиметров, с мощной пушкой. Котин в Ленинграде работает над проектом.