Горы Тамдытау виднелись на севере тёмной полосой, лежащей на горизонте, похожей на грозовую тучу, придавленную к земле. До них оставалось сто двадцать километров.

Малышев развернул карту на капоте грузовика, придавив углы камнями, чтобы не сдуло ветром. Карта была плохой – мелкий масштаб, неточные контуры, белые пятна вместо деталей. Кызылкумы – одно из наименее изученных мест в Советском Союзе. Пустыня, которая никому не была нужна: ни крестьянам, ни промышленности, ни армии. Песок, камень, саксаул, змеи, скорпионы и безымянные горы, на которых последний раз были геологи в двадцать шестом году – и не нашли ничего, кроме песчаника.

Рахим подошёл, заглянул в карту, ткнул коричневым пальцем.

– Тамдытау – вот. Два дня верблюдом. На машине – три, если не сломается. Вода – здесь, – палец сдвинулся, – колодец Ак‑Кудук. Старый, но живой. Дальше – сухо до самых гор.

– А в горах?

– Родники. Мало. Козы пьют.

Козы пьют – значит, можно жить. Малышев свернул карту, убрал в планшет. Они поедут дальше, через пустыню, по компасу и сухим руслам, через камни и песок, через ветер и пыль, и доберутся до Тамдытау, и начнут работу, ради которой их послали. И либо найдут то, что ищет Москва, – либо не найдут. В любом случае – это будет честный ответ честного геолога, а не фантазии чиновника, которому нужна галочка в отчёте.

⁂

Вечером разбили лагерь у подножия низкого холма, прикрывшего от ветра. Две палатки – офицерская и общая. Костёр из саксаула – сухого, скрученного, горевшего жарко и почти без дыма, с запахом, похожим на запах горячего хлеба. Каша из концентратов, чай с сахаром, галеты. Рахим сидел на корточках у огня, грея руки, и его тень – длинная, тонкая, изломанная – качалась на стене холма, как тень марионетки.

Радист экспедиции – Костя Зуев, двадцатитрёхлетний выпускник Ленинградского горного института, тощий, очкастый, восторженный, для которого эта экспедиция была первой в жизни и потому казалась величайшим приключением, – установил антенну, натянув провод между двумя кольями, и настроил передатчик. Коротковолновая станция – двадцать килограммов капризного железа в деревянном ящике, – но работала.

Малышев написал радиограмму на бланке, придерживая бумагу от ветра.

«Москва, Совнарком, лично. Экспедиция Малышева. Вышли по маршруту Бухара – Тамдытау. Первый день без происшествий. Температура ночью минус пять. Техника в порядке. Морально‑физическое состояние личного состава – хорошее. Следующий сеанс связи через три дня, по прибытии к Ак‑Кудук. Малышев».

Зуев застучал ключом – точки и тире ушли в ночное небо, через тысячи километров, в сторону Москвы, к человеку, который послал их сюда и чьё имя Малышев, вероятно, никогда не узнает.

Над пустыней висели звёзды – крупные, яркие, немигающие. Такие звёзды бывают только там, где нет электрического света, – в пустыне, в тайге, в открытом море. Млечный Путь тянулся от горизонта к горизонту белёсой рекой, и казалось, что небо опустилось ниже – или земля поднялась выше, – и между ними не осталось ничего, кроме холодного воздуха и тишины.

Малышев не мог заснуть. Лежал в спальном мешке, глядя в брезентовый потолок палатки, слушая дыхание спящих – размеренное, тяжёлое, с присвистом, – и думал. Не о золоте – он не знал, что ищет золото. Думал о приказе: «Совершенно секретно. Геологическая партия специального назначения. Маршрут – горы Тамдытау, западный склон. Задача – комплексная геологическая съёмка с особым вниманием к кварцевым жилам, зонам гидротермальной минерализации и вторичным ореолам рассеяния тяжёлых металлов». Тяжёлые металлы. Формулировка, за которой могло стоять что угодно: вольфрам, олово, золото, уран. Приказ не уточнял. Приказ говорил: ищите всё, докладывайте обо всём. А мы решим, что важно.

Малышев выбрался из палатки. Мороз ударил в лицо – минус восемь, воздух сухой, колючий, пахнущий пылью и полынью. У потухшего костра сидел Рахим – одинокая фигура в стёганом халате, в тюбетейке, с трубкой в зубах. Узбек не спал – или спал сидя, что у него, судя по всему, получалось одинаково хорошо.

– Не спится, начальник?

Малышев сел рядом, протянул руки к остывающим углям.

– Не спится.

– В пустыне первую ночь никто не спит, – сказал Рахим. – Тихо. Люди не привыкли к тишине. В городе всегда шум – машины, голоса, собаки. А здесь – ничего. И от этого «ничего» человек думает, что оглох. Или что умер.

Малышев усмехнулся. Точное наблюдение – тишина действительно давила, как физическая сила, как подушка, прижатая к ушам.

– Рахим, вы бывали в горах Тамдытау?

– Бывал. Три раза. Давно, ещё при хане.

– Что там?

Старик затянулся трубкой. Огонёк осветил морщины, чёрные глаза, белую бороду.

– Камни, начальник. Много камней. Горы невысокие – не как Памир, не как Тянь‑Шань. Но… странные. Порода – красная, жёлтая, с прожилками. Блестит на солнце. Мой дед говорил: духи прячут в тех горах огонь. Кто найдёт – разбогатеет. Кто не найдёт – не вернётся.

– Духи? – Малышев улыбнулся.

– Духи, – серьёзно подтвердил Рахим. – Вы, русские, не верите в духов. Но в пустыне лучше верить. Кто не верит – не боится. Кто не боится – не осторожен. Кто не осторожен – погибает.

Малышев промолчал. Геолог в нём отметил: красная и жёлтая порода с прожилками – это может быть что угодно: окисленные сульфиды, гидротермальные жилы, каолинитовые глины. Блеск – возможно, кварц, слюда, пирит. А может – и не пирит. Может – то, что скрывается за формулировкой «тяжёлые металлы». Два дня. Через два дня он увидит сам.

Рахим выбил трубку о камень, встал.

– Спите, начальник. Завтра – длинный день. Сорок километров до колодца Ак‑Кудук. Если верблюды не заупрямятся.

Малышев вернулся в палатку. Лёг, закрыл глаза. Перед внутренним взором – красная порода с прожилками, блестящая на солнце. «Духи прячут огонь». Может быть, может быть.

⁂

Москва. Ближняя дача. Тот же день

Радиограмма легла на стол Сергея в десять часов вечера, вместе с вечерней почтой, которую Поскрёбышев доставлял лично, молча, аккуратно раскладывая папки по трём стопкам – система, придуманная Сергеем три года назад и ставшая привычной, как дыхание.

Текст на тонком бланке, карандашом, почерком шифровальщика: «Вышли по маршруту. Температура минус пять. Техника в порядке». Сухие слова, за которыми – двенадцать человек в пустыне, два грузовика, верблюды, палатки и звёзды над головой. И где‑то впереди, в горах Тамдытау – золото.

Мурунтау. Название, которого ещё нет на картах. Месторождение, которое откроют через двадцать восемь лет – в шестьдесят седьмом году. Одно из крупнейших в мире: более пяти тысяч тонн разведанных запасов. В его времени – в двадцать первом веке – это был открытый карьер глубиной пятьсот метров, видимый из космоса. Гигантская дыра в земле, вокруг которой вырос целый город – Зарафшан, сто тысяч жителей.

Но сейчас – январь тридцать девятого. Двенадцать человек на верблюдах и грузовиках едут по пустыне, не зная, что ищут. Хватит ли координат, которые Сергей помнил приблизительно – «где‑то в горах Тамдытау, на водоразделе», – чтобы найти то, что природа прятала миллионы лет? Геологи – не экстрасенсы, они ищут по признакам: кварцевые жилы, минерализация, геохимические аномалии. Если золото там есть – признаки будут. Если Малышев – хороший геолог, он их увидит. Если нет – экспедиция вернётся ни с чем, и придётся посылать другую, и ещё одну, пока кто‑нибудь не найдёт.

Золото было нужно. Не для роскоши – для выживания. Закупки оборудования за рубежом, станков, технологий, лицензий – всё требовало валюты, а валюта добывалась экспортом, который был скуден, и золотым запасом, который был ещё скуднее. В реальной истории СССР вступил в войну с золотым запасом в двести восемьдесят тонн. Хватило – но впритык. Если бы Мурунтау нашли на тридцать лет раньше…

Сергей отложил радиограмму и взял следующую папку – толстую, с красной полосой. Сводка Молотова по международной обстановке. Европа трещала по швам, и трещины становились всё шире с каждой неделей.