— Народ не поймёт…

— Народ умнее, чем ты думаешь. И честнее. Люди простят ошибки, если увидят, что мы их исправляем. Не простят — лжи.

Берия молчал, обдумывая.

— Это риск, товарищ Сталин.

— Знаю. Но без риска — нет перемен.

Двадцать восьмого июня — неожиданный визит.

Тухачевский приехал на дачу вечером, без предупреждения. Охрана пропустила — маршал был в списке допущенных.

— Михаил Николаевич? — Сергей удивился. — Что-то случилось?

Тухачевский был мрачен.

— Товарищ Сталин, разрешите доложить. Есть информация, которую вы должны знать.

— Садись. Рассказывай.

Маршал сел, достал бумаги.

— Сегодня ко мне пришёл человек из аппарата НКВД. Бывший сотрудник особого отдела, уволенный при новом наркоме. Он… он рассказал кое-что.

— Что именно?

— Берия. Он не просто выполняет ваши приказы. Он формирует свою команду, расставляет своих людей. И… — Тухачевский замялся.

— Договаривай.

— Он собирает компромат. На всех. На Молотова, на Ворошилова, на меня. На вас — тоже.

Сергей откинулся в кресле.

— Откуда информация?

— Этот человек — он работал в архиве. Видел, какие дела Берия затребовал в первые дни. Личные дела членов Политбюро, переписку, старые следственные материалы.

— Может, просто знакомится с обстановкой?

— Может. Но… — Тухачевский посмотрел ему в глаза. — Товарищ Сталин, я не верю Берии. Он — такой же, как Ежов. Только умнее.

Сергей молчал.

Он знал это. Знал с самого начала. Берия — не союзник, не друг. Временный партнёр, который преследует свои цели.

Берия. Который станет одним из главных палачей. После смерти Сталина — попытается захватить власть и будет расстрелян.

Здесь — можно ли изменить этот сценарий?

— Михаил Николаевич, — сказал он наконец. — Спасибо за информацию. Я её учту.

— И что вы будете делать?

— Пока — ничего. Берия нужен. Он знает систему, умеет ею управлять. Без него — хаос.

— Но если он готовит…

— Если готовит — я узнаю. У меня тоже есть глаза и уши.

Тухачевский хотел возразить, но Сергей поднял руку.

— Я понимаю твоё беспокойство. И ценю его. Но сейчас — не время для новой войны. Мы только что избавились от Ежова. Нужна стабильность, хотя бы на несколько месяцев.

— А потом?

— Потом — посмотрим.

Ночью Сергей долго не мог уснуть.

Берия собирает компромат. Конечно, собирает — это его природа. Информация — власть, а Берия хочет власти.

Но что с этим делать?

Убрать Берию сейчас — невозможно. Некем заменить. НКВД — огромная машина, которой нужен опытный оператор. Если посадить туда кого-то нового — система развалится.

Контролировать? Да, но как? Берия — мастер игры, он умеет прятать следы.

Или — другой путь. Сделать так, чтобы Берии было выгодно играть по правилам. Чтобы честная работа приносила больше, чем интриги.

Возможно ли это?

Сергей не знал.

Но должен был попытаться.

Двадцать девятого июня — разговор с Берией.

— Лаврентий Павлович, у меня к тебе вопрос.

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Ты затребовал из архива личные дела членов Политбюро. Зачем?

Берия даже не вздрогнул. Только чуть прищурился.

— Изучаю обстановку, товарищ Сталин. Как вы и предполагали.

— Изучаешь — или собираешь компромат?

Пауза. Короткая, но заметная.

— Товарищ Сталин, разрешите быть откровенным?

— Давай.

— Компромат — это инструмент. Как пистолет или танк. Его можно использовать во вред — а можно для защиты. Я собираю информацию — да. Но не для того, чтобы шантажировать. Для того, чтобы знать, с кем имею дело.

— И на меня — тоже собираешь?

— На вас — особенно, товарищ Сталин, — Берия чуть улыбнулся. — Вы — самый непредсказуемый человек в стране. За последний год вы изменились до неузнаваемости. Мне нужно понимать — почему.

Сергей смотрел на него.

Честность. Или видимость честности — что с Берией одно и то же.

— И что ты понял?

— Пока — мало. Вы стали… другим. Более мягким в одном, более жёстким в другом. Защищаете тех, кого раньше уничтожали. Уничтожаете тех, кого раньше защищали. Логика есть, но я её пока не вижу.

— Может, и не нужно видеть.

— Может. Но я всё равно буду искать.

Сергей встал, подошёл к нему вплотную.

— Лаврентий Павлович, я скажу тебе кое-что. Один раз, без повторов.

— Слушаю.

— Ты умный человек. Умнее Ежова, умнее многих. Ты можешь далеко пойти — если не наделаешь глупостей. Компромат на меня — глупость. Не потому что я его боюсь. А потому что я — единственный, кто даёт тебе возможность работать. Убери меня — и систему возглавит кто-то другой. Кто-то, кому ты не нужен.

Берия слушал молча.

— Ты хочешь власти — я понимаю. Хочешь влияния, хочешь контроля. Хорошо. Работай, показывай результаты — и получишь. Но если начнёшь играть против меня…

— Я понял, товарищ Сталин.

— Уверен?

— Уверен.

Сергей отступил.

— Тогда — продолжай работать. И помни: я тебя вижу. Всегда.

Тридцатого июня — итоги первой недели.

Берия представил отчёт: сто двадцать три человека освобождены, более трёхсот дел отправлены на пересмотр. Двенадцать следователей арестованы за превышение полномочий.

— Темп хороший, — сказал Сергей. — Но недостаточный.

— Ускоримся, товарищ Сталин. Люди втягиваются.

— Что с Ежовым?

— Допросы продолжаются. Он даёт показания. Много, подробно.

— На кого?

— На всех, товарищ Сталин. На Фриновского, на начальников управлений, на региональных руководителей. И… — Берия замялся.

— Говори.

— На вас тоже, товарищ Сталин. Утверждает, что все приказы исходили от вас.

— Это правда?

— Частично. Многие санкции действительно несут вашу подпись.

Сергей помолчал.

— Подпись — да. Но знал ли я, что подписываю? Знал ли, что за «списками на первую категорию» стоят живые люди, а не абстрактные враги?

— Это — вопрос для суда, товарищ Сталин.

— Именно. И на суде — пусть прозвучит всё. Пусть люди знают, как работала система. Как одни подписывали, не читая, а другие — выбивали то, что нужно было подписать.

Берия смотрел на него странно.

— Вы действительно хотите открытого суда?

— Хочу.

— Это будет… больно. Для многих.

— Будет. Но без боли нет выздоровления.

Первого июля Сергей подписал указ о создании комиссии по расследованию преступлений НКВД.

Председатель — Вышинский. Да, тот самый — прокурор, который вёл показательные процессы. Но именно поэтому — он знал, как система работала изнутри.

Члены комиссии — представители всех наркоматов, армии, партии. Широкий состав, чтобы никто не мог обвинить в предвзятости.

Задача — расследовать, задокументировать, предать гласности.

— Это — переворот, — сказал Молотов, когда увидел указ. — Ты понимаешь, Коба?

— Понимаю.

— Мы все окажемся под ударом. Все, кто подписывал.

— Да. И я — первый.

Молотов снял очки, потёр переносицу.

— Зачем тебе это?

— Затем, что без этого — ничего не изменится. Люди должны знать правду. Должны понять, что произошло. Иначе — повторится.

— А если не простят?

— Тогда — не простят. Но хотя бы будут знать, за что.

Молотов долго молчал.

— Ты стал другим, Коба, — сказал он наконец. — Я знаю тебя двадцать лет. И не узнаю.

— Может, это и есть настоящий я.

— Может. Или…

Он не договорил.

— Или — что?

— Ничего. Просто… иногда мне кажется, что с тобой что-то произошло. Что-то, чего ты не рассказываешь.

Сергей смотрел на него — на этого умного, осторожного человека, который был рядом столько лет.

— Вячеслав, есть вещи, которые лучше не знать.

— Даже друзьям?

— Особенно друзьям.

Второго июля — звонок от Светланы.

— Папа! Ты обещал приехать на выходные!

Сергей улыбнулся — впервые за дни.

— Обещал. И приеду.

— Правда? А то мама говорит, что ты всегда занят…