Ночь достает блокнот и бумагу, тем самым привлекая мое внимание. Мое сердце почти кричит от радости. Предполагается, что я на него злюсь или, по крайней мере, безразлична. Поэтому я притворяюсь, что меня не впечатлили первые признаки возможного несадистского взаимодействия.

Он быстро записывает что-то в блокнот и поднимает его.

«Я не травил тебя».

Как бы не так. Я усмехаюсь:

— Ну, я тебе не верю.

Он фыркает и снова что-то пишет.

«Больная ты мне ни к чему».

Как романтично.

— Да, может, ты и хотел моей смерти, но я доперла и выблевала то дерьмо, которым ты меня накормил. И больше не буду есть твою еду. Я лучше умру с голоду.

«Ты теряешь связь с реальностью».

Прочитав эту “обеспокоенную” записку, я начинаю смеяться. Сначала это ироничный смешок, но чем больше я думаю о лицемерии этого заявления, тем истеричнее становится мой хохот. Я не пытаюсь разозлить его или даже поиздеваться над ним, но неужели он и впрямь считает, что это я утратила чувство реальности?

Расправив плечи, незнакомец встает и в отчаянии отходит от меня. Я пытаюсь перестать смеяться. На самом деле я в ужасе. Но мое тело или разум вышли из-под контроля, и смех не прекращается.

— Ты... — снова смеюсь я. — Запихнул меня сюда… я уже несколько месяцев ни с кем не разговаривала. Не читала книгу. Не смотрела телевизор. Сейчас ты молчишь, а уже через секунду спрашиваешь, что чувствует моя киска. Если я и схожу с ума, то это твоя вина!

Таким образом, неконтролируемый смех переходит в маниакальную ярость.

Одним быстрым движением мужчина поворачивается, хватает с подноса тост и, обхватив меня за шею, с силой прижимает его к моему рту.

— Ешь! — сквозь стиснутые зубы приказывает он.

Я хватаю его за руку. От его настойчивых движений у меня болит рот, и маленькие маслянистые крошки, которые все-таки попадают мне на язык, кажутся очень соблазнительными, но я упрямо сжимаю губы.

Он убирает руку, и я выплевываю оставшиеся у меня во рту кусочки хлеба.

— Видишь?! — кричу я. — И я должна тебе доверять? Должна поверить, что ты не хочешь меня убивать, когда ты понемногу убиваешь меня каждый божий день? Ты можешь избить меня, раздеть. Вышвырнуть в лес. Но я не буду есть! — во всю глотку кричу я.

В моем протесте нет логики. Эта забастовка началась, чтобы сохранить мне жизнь, но он может убить меня прямо сейчас. Нет. Дело в чем-то другом. До сих пор не знаю, в чем именно. Но это точно не выживание.

Незнакомец хватает поднос и швыряет его в другой конец комнаты, так что сок, тосты и сваренные вкрутую яйца разлетаются во все стороны.

— Хочешь поиграть в эту гребаную игру? — говорит он, указывая на меня пальцем. — Ты даже не представляешь, насколько хреновыми могут быть последствия. Я дам тебе один день, чтобы передумать. Потому что, если ты этого не сделаешь, то узнаешь, каково это, когда я на самом деле хочу тебя убить.

Он выходит из дома, с такой силой хлопнув дверью, что точно смещает дверной каркас.

Я издаю отчаянный крик. Не знаю, что я делаю и почему. Не знаю, волнует ли этого человека выживу я или умру. И больнее всего на свете мне думать о том, что на самом деле он волнуется обо мне больше, чем моя собственная мать. Человек, который издевается надо мной, подсовывая статьи, напоминающие мне, что я всеми позабыта. Человек, который держит меня взаперти. И я должна верить, что он не посмеет меня отравить?

Меня мучает оставленный им бардак. Не в том смысле, что мне хочется поковыряться в мусоре, чтобы его съесть, а в том, что от этого у меня сводит желудок. Я бегу в ванную, и меня рвет желчью.

— Нет-нет-нет-нет... — шепчу я себе под нос, внезапно осознав, что эта мысль настолько травмирующая, что, возможно, я обманываю себя, думая о грандиозных заговорах с целью отравления.

В школе медсестер нам приходилось посещать занятия по психологии. Я помню, как читала, что иногда люди отстраняются, чтобы защититься от реальности. Когда я забираюсь в постель, эта мысль всплывает на поверхность. Я не хочу выяснять и разбираться в том, почему заставила себя поверить, что меня отравили, и какой именно аспект моей реальности я пытаюсь скрыть.

СЭМ

Я не хочу бить ее или мучить. Какое-то время у нас все было хорошо. По заведенному порядку. Мы давали друг другу то, в чем нуждались. Веспер жаловалась и, казалось, смирилась с обстоятельствами. И вот я вижу, как она мастурбирует, думая обо мне, а в следующую секунду уже в бешенстве заявляет, что я ее отравил.

Она неделями просила меня принести ей что-нибудь для подпитки мозга. Может, я облажался и был слишком к ней строг. Но теперь, если я что-нибудь ей принесу, Веспер решит, что капризы возымели действие. Нет. Через четыре месяца мне придется вернуться к исходной точке. Никаких контактов. Ни еды. Ни воды. Пока она снова не сломается. Надеюсь, на этот раз ей будет еще тяжелее, и она поймет, что я ей необходим. Что приняв это, она станет счастливее.

Но я все равно не понимаю. Да, Весп вела себя немного странно, но не более, чем обычные люди в одиночестве. Когда никто не видит, они тоже разговаривают сами с собой, плачут, делают всякие странные вещи. Перемена в Веспер наступила слишком внезапно.

Я продолжаю переосмысливать свою стратегию. Что, если голод и изоляция окончательно ее сломают, и мне останется только ее оболочка? Нет, я хочу ее целиком, все то, что мне в ней импонирует. Может, пытаясь убить в себе то, что ей мешает, она умирает вся.

Прошло два дня с тех пор, как я силой пытался ее накормить, и, отчаявшись найти с ней общий язык, даже захватил блокнот. Писав ей эту хрень, я чувствовал себя каким-то сученышем. Как будто должен перед ней объясняться. Но она просто замкнулась в себе.

Я не вернулся. Ни для того, чтобы присмотреть за ней, ни для того, чтобы ее покормить. Мне нужно было время, чтобы тщательно обдумать, как я могу направить ее на правильный путь. Но это были два дня мучений — не прикасаться к ней, не ощущать ее запах, не пробовать на вкус. Даже не смотреть на ее шелковистую кожу и длинные волнистые волосы. Веспер думает, что компания нужна только ей. Что наказывая ее, я не подвергаю наказанию себя. Но все, чего я когда-либо хотел, это стать частью человеческой жизни. Частью чьей-то жизни. Стать незаменимым. Почему она вдруг стала бороться с тем, что казалось неизбежным?

Я тащусь к дому, сначала осматриваю его. К стене, в которую я швырнул еду, тянется вереница муравьев. Они ползают между досок, собирая крошки. Я беру ботинок и давлю им эту колонию. Мне нравится уничтожать их маленький коллектив. Рано или поздно мне придется убраться в доме, там начнет вонять, а я люблю заботиться о том, что построил.

Я подхожу к одному из смотровых отверстий, через который видно комнату. Веспер там нет. Поэтому я иду к другому, выходящему в ванную. Вот она, бледная и слабая, склонилась над сливом, как будто ее вот-вот вырвет. Веспер давится, но ничего не выходит. Не могу сказать, что там было раньше. Может, она действительно больна, и это дает ей веские основания полагать, что я ее отравил.

Девушка с трудом поднимается на ноги, у нее покраснели глаза. От рвотных позывов? От слез? Не знаю. Она убирает с лица волосы и возвращается в комнату. Я следую за ней к другому глазку.

Боже, она в ужасном состоянии, и все же я наслаждаюсь тем, что нахожусь так близко к ней. Веспер садится на край кровати, обхватывает голову руками и мотает ею из стороны в сторону. Набегает легкий ветерок, и до меня доносится отвратительный запах. Яйца. Веспер спала в этом зловонии. Я не хочу подвергать ее таким мукам, но она не оставила мне особого выбора.

Девушка делает глубокий вдох и выпрямляется, хлопнув ладонями по коленям. В ее глазах снова появляется решимость. Она встает и подходит к углу, где стоит мой стул. Отсюда мне его не видно, но, когда Веспер придвигает стул поближе, она снова появляется в поле моего зрения.