Когда на прошлой неделе я вернулся домой, к нам пришли люди с едой: тортами, пирогами, запеканками. Я был в восторге от всех этих сладостей. Но мама все время пристально их изучала. Она сказала, что нашла в них что-то вроде прослушки и яда и что никому больше не позволит причинить мне боль. Что мы больше не можем доверять нашим соседям. Они уже попытались меня убить, и она не допустит, чтобы это повторилось.

В дверь снова звонят, и мама вздрагивает на месте, как будто кто-то запустил рядом петарду.

— Мам, как ты д-думаешь, почему они хотят причинить м-м-мне боль?

— Потому что ты станешь кем-то особенным, когда вырастешь, и они пытаются убить тебя до того, как это произойдет, — шепчет она, убирая волосы с моего лба. — Я наконец-то поняла. К-к-когда увидела тебя в больнице...

У нее начинает дрожать голос. Иногда, когда люди плачут, они говорят сбивчиво, как я.

— Все эти трубки, а ты был таким неподвижным... — Мне на простыни падают ее слезы. — Я поняла. Эти подначивания. То, как они заманили тебя туда. Это было подстроено.

Легко поверить в то, что она мне говорит. В то, что они не любят меня, потому что я лучше их. Что однажды я стану знаменитым. Что это был способ избавиться от меня, совсем как Джокер всегда пытался избавиться от Бэтмена.

— Я буду тебя защищать. И больше тебя не оставлю. Никаких больше поездок к врачам. Они знают, что я знаю. И пытаются заставить меня об этом забыть, чтобы я тебя не защищала.

Стук и звонки прекращаются. Мама поворачивается к окну и выглядывает из-за занавесок.

— Видишь? Кто-то оставил что-то у двери. Я заберу это и проверю. Они продолжают пытаться пронести яды.

— Но мама... п-п-папа — полицейский. Он ар-р-рестовал того человека, который меня переехал.

Мило улыбнувшись, она берет меня за руку.

— О, мой маленький Сэмюэль. Это просто его работа. Твой папа тоже один из них.

ВЕСПЕР

Я больше не вздрагиваю, когда просыпаюсь и вижу, что Ночь сидит в углу комнаты и молча наблюдает за мной. На этот раз на улице темно, окно в крыше все еще черное от ночного неба. Обычно, когда он приходит, я сплю. При желании он может молчать, но сегодня ночью мне не по себе. Заметив его силуэт, я не могу даже подумать о том, чтобы снова заснуть.

Прошли недели с тех пор, как незнакомец гнался за мной по темному лесу, повалил на землю и изнасиловал. Недели с тех пор, как он нежно отнес меня обратно в дом, вымыл в душе, а затем на мокром полу избавил от причиненной им боли. Такого больше не случалось. Нет, секс был грубым, как будто он пытался стереть ту ночь из моей памяти. Как обычно, моя уступчивость вознаграждается — оргазмами, едой, чистой одеждой, свежей водой. Я никогда до конца не знаю, что меня ждет... приставленный к горлу нож, веревки или повязка на глазах, кляп во рту, а иногда просто боль. Он приходит и берет, отдает и уходит.

Если бы несколько месяцев назад вы спросили меня, смогла бы я привыкнуть к чему-то подобному, я бы посмеялась над этой мыслью. Или, может, даже в ужасе отшатнулась. Но нет, это моя жизнь. Я с этим смирилась.

Однажды он сказал, что мне это понравится. «Нравится» — это не то слово, которым это можно описать. Это не тост с маслом или чашка чая. Вам это не нравится, вы этим дышите. Это живет в вас и растет. Вы это ненавидите или так сильно по этому тоскуете, что без этого вам хочется вырвать себе все волосы с корнем, один за другим.

Когда незнакомец не появляется день или два, я начинаю беспокоиться. Беспокоиться так сильно, что мне становится трудно дышать, и я боюсь, что он вообще не вернется или что я чем-то его рассердила и разожгла ярость, которую он обрушил на меня той ночью. Сейчас он мой единственный человек. Поэтому я отчаянно цепляюсь за его присутствие, даже если знаю, что как только представится возможность, я выпущу старую Веспер из темницы и убегу.

Мужчина до сих пор не показал мне своего лица. Я нахожу оскорбительным, что после всего, что я ему дала, он не может проявить ко мне должного уважения.

Ночь знает, что я не сплю, но он ничего не делает. Он не двигается и не издает ни звука. Я задаюсь вопросом, не нарушила ли я его распорядок дня. Если бы он хотел, чтобы я проснулась, то разбудил бы меня. Поэтому я на свой страх и риск решаю, что если незнакомец собирается нарушить мой сон, то я нарушу его наблюдение за Веспер.

— Зачем ты это делаешь? Наблюдаешь за мной, — спрашиваю я, все еще лежа на спине и глядя в окно на крыше.

— О, да, ты со мной не разговариваешь. Ну, разговариваешь, но только когда хочешь трахаться или командовать мной, — бесцеремонно огрызаюсь я. — Ну, а я люблю поговорить. Знаешь, я скучаю по разговорам. Может, однажды мы могли бы пообщаться?

Благодаря той ночи в душе я знаю, что в нем есть частичка человечности, которую я должна раскрыть. Я редко вижу его таким. Спокойным и невозмутимым. Поэтому должна решиться.

— Ладно, будем считать, что не сегодня, Весп, — имитирую я его грубый голос. Я усмехаюсь про себя и просто знаю, что в глубине души он тоже этого хочет.

— Иногда через окно в крыше я вижу луну. Кстати, спасибо тебе за него... За окно в крыше. Я скучаю по ощущению солнца на своей коже. И из всего, что у меня есть, самое близкое к этому — окно.

Я замолкаю, неожиданно обнаружив, что задыхаюсь. Деревянный стул скрипит от того, то мужчина перемещает на нем свой вес.

— В любом случае, знаешь, что означает мое имя?

Я жду ответа, как будто могу обманом заставить его со мной заговорить.

— Что ж, я тебе скажу. Вечерняя молитва.

Я делаю вежливую паузу, давая ему возможность ответить, как будто это двусторонняя беседа.

— Мы с мамой не очень близки. Первые тринадцать лет своей жизни я росла в коммуне. Она всегда больше заботилась о себе. Я была всего лишь результатом ее приключений, — говорю я, заключив последнее слово в кавычки. — У нее было так много партнеров, что она даже не была уверена, кто мой отец. Неудивительно, что никто не проявил к ней должного внимания. Много лет спустя мама забеременела моим братом. При родах ей помогала одна женщина из коммуны (такие еще называли себя богинями), и было очень много осложнений. Именно тогда мама поняла, что должна уйти. Его состояние требовало более современных медицинских вмешательств.

Я не привыкла разговаривать сама с собой. Мне кажется, что я несу чушь. Но, поскольку незнакомец сидит молча, мне хотелось бы думать, что он слушает, возможно, даже заинтригован.

— Мама перевезла нас в Сакраменто, а через год вышла замуж за моего отчима. У нее такой характер. Она чертовски эгоистична и все же добивается желаемого. Может, это потому, что не чувствует своей вины или ей не стыдно. Что касается меня, то я так не умею...

Я вздыхаю, гадая, не перебор ли это. Возможно, какие-то мои стороны мне следует скрывать от Ночи. Я уже не знаю, новая ли это я, которая приспособилась к выживанию и смирилась со своим нынешним положением, или прежняя ущемленная девушка, которая просто хочет всеобщей любви и одобрения.

— Мой младший брат Джонни…Иногда я ненавижу ее за то, какой он. Не могу отделаться от мысли, что если бы они поехали в больницу раньше, для него все могло бы сложиться по-другому.

По моим щекам текут слезы. Последние несколько недель я практически о нем не вспоминала. Это причиняло слишком много боли. Но я решила, что сегодня вечером позволю себе немного самобичевания.

— Мама относится к нему не лучше, чем ко мне. Поэтому я так стараюсь, чтобы Джонни понял, что его любят и он не обуза. И теперь у него меня нет...

Стул снова скрипит. Похоже, я нервирую незнакомца, поэтому останавливаюсь. Я вытираю слезы с глаз и улыбаюсь.

— О да, речь шла про луну. Вау, я совсем отклонилась от темы. Моя бабушка очень отличалась от моей матери. Она жила недалеко от Сакраменто, поэтому не могла часто со мной видеться. Но когда у нее была возможность, забирала меня на выходные в разные места. Бабушка была очень душевной и доброй. Именно на нее я больше всего стараюсь быть похожей, особенно в отношениях с Джонни. Вскоре после того, как мы переехали из коммуны, она умерла. Я никогда не испытывала такой боли. Только пустоту. Это потеря, которая не дает мне покоя. Она говорила, что из-за моего имени всякий раз, когда видит луну, вспоминает обо мне. И возносит за меня короткую молитву.