Я делаю глубокий вдох и поворачиваю старую медную ручку. Я открываю дверь, слыша скрип петель. Когда я вхожу, меня обдает спертым воздухом. Я знаю, что она мертва, но все равно жду, что увижу ее сидящую в углу фигуру. По-другому я этой комнаты не видел. Теперь это просто мемориал. В этих стенах до сих пор витает все плохое и хорошее, что было в моей матери. Мы с ней были отвергнуты нашей семьей. Постыдный секрет. Когда носишь такую фамилию, необходима безупречность.

Я не смотрю ни на что, кроме того, за чем пришел. Зайдя в маленькую, примыкающую к спальне комнату рукоделия, я достаю ее любимую швейную машинку. Я много раз наблюдал, как с ее помощью мать мастерила что-то из ничего. Поскольку я почти не говорил, я научился наблюдать. Изучать. Людей. Их привычки. Занятия. Наблюдая за матерью, я научился шить. Я провожу пальцами по рулонам ткани, пытаясь найти что-нибудь подходящее для Веспер. Жаль, что я порвал ночнушку, в которой она была в ночь похищения. Она была идеальной — сексуальной и в тоже время скромной. Я не нашел точно такого же белого материала, но подыскал похожую, хрустящую хлопчатобумажную ткань с тонкой полоской кружева нежно-розового цвета. Мне нравится цвет ее киски до того, как она раскраснеется от желания.

Я просматриваю выкройки в надежде отыскать что-нибудь подходящее. Я нахожу длинное платье, которое можно сделать коротким, таким же коротким, как то, которым я заткнул Веспер рот. Отрезав ткань, я сажусь за швейную машинку, заправляю нитки и нажимаю на педаль. У меня в ушах звучит ритмичный стук. Я не слышал его уже больше года, и мои мысли уносятся в прошлое, которое мне хочется забыть.

К парку, где я уже пятнадцать минут наблюдаю, как какой-то мужчина подстригает траву, подъезжает патрульная машина. Звук у газонокосилки громкий и повторяющийся. Он мне нравится. Он меня успокаивает. Так легче забыть весь гнев и печаль. Но увидев машину, я понимаю, что за сделанную передышку мне придется с лихвой заплатить. Ко мне подходит папа. Обычно он подбегал. Но ему это уже надоело.

— Поехали, — строго говорит он, взмахнув пальцем.

Я не сопротивляюсь ему, а следую за ним в машину и сажусь на заднее сиденье, так что нас разделяет металлическая решетка.

— Если ты продолжишь заниматься этим дерьмом, Сэм, тебя выгонят из школы. Крики не помогают. Разговоры не помогают. Ты не можешь и дальше сбегать из школы таким образом!

Я сижу тихо. Большинству родителей понравился бы ребенок, который не огрызается, но моего папу это только злит.

— Почему? Скажи, почему! И ей-богу, если ты этого не сделаешь, то сегодня вечером получишь взбучку. Я сыт по горло этой чушью.

Я не люблю крики.

— Он-н-н-н-ни...

Я замолкаю. Не люблю разговаривать в его присутствии. При нем я неловко себя чувствую.

Папа удивленно оглядывается и съезжает на обочину.

— Я не сдвинусь с места, пока ты не закончишь свою мысль. Почему с мамой ты разговариваешь, а со мной нет?

Потому что она не смотрит на меня так, будто я — сплошное разочарование. Не выходит из себя. Не бьет меня. Она даже не замечает моего заикания, и поэтому, когда мы остаемся вдвоем, оно практически пропадает.

Я играю со своими пальцами и опускаю взгляд. Я не хочу ему говорить. Он подумает, что я слабак. Мой отец жесткий человек.

— Ты плохой мальчик, поэтому сводишь свою маму с ума. Ты плохо себя ведешь, из-за этого она болеет. Ты хочешь, чтобы она болела?

Я качаю головой.

— Так скажи мне.

— Он-н-н-ни м-м-м-меня об-б-б-б-бзывают.

Папа вздыхает. Впервые мне кажется, будто он меня жалеет. Он усаживается так, чтобы лучше видеть меня на заднем сиденье.

— Сэм, в этом мире люди всегда будут воспринимать тебя по-другому. Ты можешь убегать от них или найти способ остаться. Но я не собираюсь тебя жалеть. Не собираюсь нянчиться с тобой, как мама. Мой долг — сделать тебя сильным. Когда-нибудь я воспитаю из тебя мужчину. Ты, возможно, меня за это возненавидишь. Но тебе нужно именно это.

Папа разворачивается и трогается с места.

— Учебный день почти закончился, поэтому я отвезу тебя домой. Мама заболела, так что иди прямо к себе в комнату или поиграй во дворе. Понял?

Я киваю.

Он высаживает меня перед домом с угрозами.

— И чтобы я больше не видел, как ты сбегаешь из школы, Сэм. Ей-богу.

Я бегу в дом. Если не считать доносящегося с улицы птичьего щебета, внутри царит мертвая тишина. Там меня не ждет еда. И мама не сидит с озабоченным лицом, как всегда, когда я убегаю. Иногда она заболевает. Тогда она уходит в свою комнату и долго не появляется. Ужин нам приходится готовить папе, а иногда ему помогают соседи Уэйверли. А порой у мамы начинается то, что мы называем нервным срывом. Она приезжает на ранчо с округлившимися глазами и целыми днями шьет, не принимая ванну.

Я открываю холодильник, чтобы перекусить, и тут слышу завывание. Не похожее на волчье. Оно тише и то усиливается, то затихает. Я ставлю на кухонный стол стакан с молоком и иду на звук в мамину комнату. Вой становится громче, но это уже не вой, а скорее голос призрака. Волосы у меня на затылке встают дыбом. Но я все равно приоткрываю дверь.

Мама лежит в постели одна, свернувшись калачиком. Плачет. Я никогда не видел, чтобы кто-то так плакал. Она издает всевозможные звуки, как будто ей больно. Но думаю, что боль у нее внутри. Как и моя. Мама громко плачет, и мне становится страшно. Мне нельзя сюда заглядывать. Нельзя беспокоить ее, когда она болеет. Папа разозлится, а он и так уже на меня зол. Поэтому я спускаюсь вниз, делаю себе бутерброд с арахисовым маслом и желе и беру его наверх, прихватив стакан молока. Я сажусь на пол перед маминой дверью и ем, слушая, как она плачет. Не знаю, зачем я это делаю, но у меня дурное предчувствие, и я хочу убедиться, что она все еще издает звуки. Если они прекратятся, это будет означать, что случилось что-то плохое.

Только я принимаюсь за сэндвич, как внизу хлопает дверь.

— Сэм? — кричит отец.

Его какое-то время не должно было быть дома, в испуге я опрокидываю свой стакан с молоком. Я паникую от того, что он увидит меня здесь, но также боюсь попасть в неприятности.

Я встаю, пытаясь собрать тарелки, но тут позади меня открывается дверь.

— Сэм? — сдавленным голосом спрашивает мама. У нее покрасневшее и опухшее лицо. — Как долго ты здесь сидишь?

Я ничего не говорю и смотрю на нее встревоженным взглядом.

— Иди сюда, — говорит она, взяв меня за руку и не обращая внимания на устроенный мной беспорядок.

Затем закрывает за мной дверь. Она наклоняется, держа меня за руки.

— Ты рано вернулся домой. Снова сбежал? — спрашивает она.

— Да, — отвечаю я.

— Тебя дразнят дети?

— Д-да.

Мама печально качает головой.

— Ты не такой, как они, Сэм. Ты всегда будешь другим. Как я. Этот мир прогнил. Знаешь, если бы не ты, я бы из него ушла. Просто заснула бы и уже не проснулась. Но ты умнее их. Быстрее. У тебя влиятельная семья. И это их пугает. Поэтому они ищут слабые места. Но я не дам тебя в обиду. Вот увидишь. Даже твой отец такой же, как они. Твой брат. Я буду оберегать тебя от этих монстров.

Дверь распахивается.

— Черт возьми, Сэм. Что за бардак? Я же просил тебя оставить маму в покое. Ей нужен отдых.

— Он может остаться здесь, со мной.

— И смотреть, как ты весь день плачешь? Нет, Глория, отдохни, а когда тебе удастся встать с постели больше, чем на пять минут, сможешь вернуться к нормальной жизни.

— Ты так жесток, — плачет мама.

— Ну вот, опять. Мир жесток. Все тебя ненавидят. Ты превращаешь его в себя, а я этого не потерплю