Все это время Веспер сидела в подвале, но я работал над постройкой сарая для нее в глубине моих владений, в лесу, куда точно никто не заглянет. Я не могу бесконечно держать ее дома, это слишком рискованно. Так что я усердно работал над этим в перерывах между дневными заказами.

Боже, как же я хочу ее трахнуть. Проводя руками по ее намыленной киске, я чуть снова не нарушил планы, но мне нужно ломать ее постепенно.

Пока на кухонном столе остывает моя овсянка, я слушаю полицейский сканер, установленный на встроенном рядом бюро. Я часто им пользуюсь для слежки за патрулями, чтобы знать, в какое время лучше всего выходить на определенные улицы. Сейчас я жду информацию по делу Веспер. По всему округу Сакраменто растет число сообщений о подозрительных лицах. Люди на взводе. Полиция патрулируют район Веспер и другие мои излюбленные места, в надежде, что я снова нападу. Значит, они думают, что девчонка уже мертва, и мне понадобится вернуться. Вполне логично. Обычно, когда женщины вот так исчезают, это не к добру.

К тому времени, когда я отрываюсь от сканера, чтобы заняться своим ужином, он уже остывший и комковатый. Из-за своей сильной занятости на этой неделе я плохо питался. Ковыряя ложкой в бледной клейкой массе, я теряюсь мыслями в ее консистенции. Овсянка всегда будет напоминать мне о детстве.

— Почему ты ее не ешь? — спрашивает отец.

У меня перехватывает горло.

— Просто скажи. Я не буду заставлять тебя это есть, если ты просто скажешь. Просто скажи «нет». Скажи хоть слово! — рявкает он, теряя терпение.

— Прекрати! — ругается мама, подходя ко мне.

— Ты продолжаешь с ним нянчиться, и он, черт возьми, никогда не научится. Ты его балуешь. Вот почему он не хочет говорить!

— Он чувствительный мальчик. Заговорит, когда будет готов.

— Глория, ему почти пять лет.

— Доктор сказал, что с ним все в порядке. У него интеллект выше среднего. На самом деле, он сказал, что Сэм очень умный. А то, что ты к нему придираешься, только усугубляет ситуацию. Из-за этого у него развиваются комплексы. Просто некоторым детям требуется больше времени для развития речевых навыков. Он особенный.

— Особенный? Так вот как их теперь называют…

Я смотрю, как они спорят. Мама знает, что я понимаю, но иногда мне кажется, что папа думает, что до меня не доходят их слова. Папа смотрит на меня сверху вниз, и его глаза вспыхивают. Он выхватывает у меня из рук ложку.

— Ешь! Ешь!

Он подносит овсянку к моим губам, но я крепко их сжимаю. От ложки мне больно, но я не глотаю. Из моей груди вырывается какой-то звук, но я не могу задействовать губы и горло. Мне хочется сказать: «ХВАТИТ». Слово вертится у меня на языке, но я не могу его вымолвить.

— Видишь? Всё он может, ты просто должна перестать с ним нянчиться!

— Прекрати! — кричит мать, отталкивая его руку.

Мы все смотрим на вход. Там стоит мой старший брат Скутер. Папа любит Скутера гораздо больше, чем меня. Он прекрасно говорит. Иногда они отправляются на рыбалку без меня.

Папа вздыхает.

— Давай, Скут, ешь свой завтрак. Все в порядке.

Он поворачивается к кухонному столу, чтобы взять свой значок и пистолет.

— Ладно, — скептично говорит Скутер.

Мама присаживается на корточки и вытирает своим фартуком овсянку с моего лица.

— Тебе действительно нужно немного поесть. Позже ты проголодаешься, — шепчет она, убирая с моих глаз растрепавшиеся волосы.

БУМ. БУМ. БУМ.

Из моих мыслей меня выдергивает стук во входную дверь. Я поспешно выключаю полицейское сканирующее оборудование, вытаскиваю его из стены и запихиваю в шкафчик над бюро.

Я подхожу к двери, выглядываю из-за занавесок и вижу, что снаружи стоит Скутер. Кстати, о дьявольском отродье. Я не ожидал его увидеть и не особенно рад, что он здесь. Я открываю дверь и поворачиваюсь к кухонному столу, оставив Скута самостоятельно закрывать за собой дверь и следовать за мной.

— Я тоже рад тебя видеть, Сэм.

Не сбавляя шага, я язвительно машу ему рукой.

— Сколько времени от тебя ни слуху, ни духу? Три недели? Я тебе названиваю, а ты не отвечаешь. В эти выходные я как раз собирался съездить на ранчо, чтобы узнать, жив ли ты.

Ранчо. Оно мое. Меня бесит, что он думает, будто может просто так туда заявиться. Особенно сейчас.

— Я в п-п-порядке.

«Блядь. Дерьмо».

— Б-б-б-был з-з-занят.

Скутер потрясенно вздергивает подбородок.

— Черт, чувак, с нашей последней встречи ты стал говорить ещё хуже.

Он прямо как наш гребаный папаша. Полное отсутствие такта и чуткость, как у бешеного быка. Последнее, что можно сказать человеку с дефектом речи, — это то, как плохо он говорит. Казалось бы, Скут уже должен был это понять.

— С-с-с-спасибо, уб-б-блюдок.

В невербальном знаке протеста я резко отодвигаю стул и с глухим стуком сажусь. На столе стоит овсянка, и этот тошнотворный комок напоминает мне о том, насколько разными были наши жизни при одних и тех же родителях.

Он усаживается за стол.

— Хорошо, ты проводишь здесь все свое время в одиночестве. Что не имеет смысла, поскольку большая часть твоей работы не здесь. В последнее время ты похож на привидение. И твое заикание усиливается... — Тут он меняет тон, как будто делится со мной секретом. — Это из-за мамы? Знаешь, мне тоже было тяжело ее потерять.

— Эт-т-то в-в-в-всего лишь в ч-ч-часе от-т-тсюда.

Я открываю рот, чтобы продолжить говорить, но знакомое ощущение сжатого горла и застрявших в нем слов никак не проходит. Я слишком взвинчен из-за того, что брат устроил мне засаду. Вздохнув, я вскакиваю на ноги, топаю к стойке, где лежат блокнот с ручкой, и пишу:

«Я не хочу об этом говорить. Как дела на работе?»

Я откидываюсь на спинку стула и придвигаю блокнот к Скуту.

Он усмехается самому себе, указывает на блокнот и возвращает его мне. У меня это тоже вызывает легкий смешок. Я переворачиваю страницу и записываю ответ:

«Отлично. Строится много населенных пунктов. Школы ремонтируются. На данный момент мне пришлось отказаться от работы».

— Что ж, это хорошие новости, — говорит он. — Давненько я не был на ферме. У тебя есть время там поработать?

Скутер пиздец жадный. Знаю, его раздражает, что мама оставила ранчо мне. После ее смерти нам обоим досталось предостаточно денег, но он просто не мог смириться с этим маленьким недоразумением, с тем, что, возможно, хоть здесь мне повезло больше. Для него ранчо было убежищем, местом, куда он по выходным приезжал порыбачить с папой и покататься на лошадях. Для меня это ранчо было тюрьмой. Несмотря на это, я не могу заставить себя его покинуть.

— В любом случае, Кэти хотела узнать, не приедешь ли ты к нам на ужин. А твои племянницы и племянник хотят повидаться со своим дядей.

Жаль, что он не научился понимать намеки. Я пишу в блокноте:

«Сейчас я слишком занят. Посмотри на меня. Каждый день я прихожу домой весь в краске и штукатурке и валюсь с ног. Дай мне несколько недель завершить заказы».

— Если ты продолжишь нас избегать, мы все приедем на ужин сюда, — говорит он.

Такой наглый. И самодовольный. Как и все остальные, Скут думает, что умнее меня, потому что из-за дефекта речи я кажусь глупым. Мне нравится, что он не знает меня настоящего. Нравится дурачить его, возможно, даже больше, чем все общество в целом.

Есть братья и похуже, чем Скутер, но он и не самый лучший. И с тех пор, как умерла мама, а папа и того раньше, он провозгласил себя патриархом нашей семьи, связующим звеном, что удерживает нас вместе. Лучше бы он просто дал этому дерьму развалиться. Мы считались семьей, но находились по разные стороны баррикад в непрерывной битве. И даже когда оружие было сложено, боевые раны никуда не делись. Боже, как же он похож на папу. Вплоть до стиля поведения.