И все же я еще жива. И в этом есть надежда. Если бы этот мужчина хотел моей смерти, то убил бы меня. Но тогда чего он хочет? Он больше ко мне не прикасался. Он не использует меня ни для каких очевидных целей. Может, он оставил меня умирать в одиночестве медленной, мучительной смертью.

Но тут раздаются шаги. Они поскрипывают у меня над головой, туда-сюда, как будто кто-то что-то замышляет. Не знаю, стоит ли мне звать на помощь. Что, если он где-то меня бросил, и это мой единственный шанс быть найденной? Что, если я что-нибудь скажу и навлеку на себя его гнев? У меня нет выбора, кроме как воспользоваться шансом.

— П…п…помогите…

Я уже несколько дней не разговаривала, и у меня во рту такая каша, что я почти задыхаюсь от звуков.

— Помогите, — выдыхаю я.

Шаги не стихают, и я выплескиваю все остатки своей энергии в мольбе о помощи. Не думаю, что говорю достаточно громко, чтобы меня услышали.

Но затем шаги у меня над головой удаляются в другую сторону, и раздается звук открывающейся двери. Мое сердце колотится от выброса адреналина, и он дает мне прилив энергии, какого не было с тех пор, как меня начала одолевать жажда.

Что-то с глухим стуком падает на землю в нескольких футах от меня. Я отчаянно дергаюсь, пытаясь определить, где находится этот человек. Меня до костей пробирает ужас, но потребность выжить настолько сильна, что пересиливает парализующий страх. Это не храбрость. Храбрость подразумевает наличие выбора.

— Во…ды, — выдавливаю я из себя.

Тишина. Тишина, от которой по коже пробегают мурашки. Затем в одно мгновение с моих глаз срывают повязку. Я так долго ничего не видела, что мои глаза разучились фокусироваться. Я несколько раз моргаю, пытаясь найти хоть что-то, на чем можно было бы сосредоточить зрение. Инстинктивно я останавливаю взгляд на бутылке с водой, стоящей примерно в четырех метрах от меня. Однако мое внимание быстро привлекает возвышающийся надо мной крепко сложенный мужчина в черной балаклаве.

Я мотаю головой и сжимаюсь от страха. Я не чувствую себя человеком. Я больше похожа на зверя в клетке. Как будто он пришел сюда, чтобы меня прикончить. Мужчина ставит меня на колени. Я оглядываюсь и вижу, что нахожусь в подвале. Сквозь пару небольших, мутных, расположенных на уровне земли окон просачивается дневной свет. Он яркий, с желтым оттенком; видимо, сегодня прекрасный день.

Я жду, что мужчина что-нибудь скажет, но он молчит.

Незнакомец приподнимает мне подбородок, чтобы я посмотрела ему в глаза. Их прозрачность напоминает мне кусочки стекла, которые я собирала в детстве на пляже. Он по-прежнему молчит.

Затем отходит и указывает на воду. Я не понимаю, в какую игру мы играем. Но мне очень хочется пить.

Я отчаянно киваю. Он отворачивается и поднимается по лестнице, прихватив с собой бутылку.

— Нет…нет, — хрипло умоляю я.

Мужчина оставляет дверь за собой открытой, и я так подавлена, что последовала бы за ним, не заботясь о своей безопасности, но прикована за лодыжку. Не успеваю я понять, что он задумал, как незнакомец возвращается, держа в одной руке ведро, а в другой — белый бумажный пакет.

До меня сразу доходит. Аромат еды. Несмотря на обезвоживание, у меня начинает выделяться слюна. Я готова на что угодно ради этой гребаной еды и воды. Я с ума схожу от голода и жажды.

Мужчина ставит ведро на пол и подносит к моему лицу пакет, как будто хочет, чтобы я заглянула внутрь. Я заглядываю. Он будто прочитал мои мысли. Бургеры и картошка фри. О Боже. Блядь. Я начинаю плакать. Не могу поверить, что плачу из-за гамбургера.

Он забирает пакет и кладет его обратно, туда, где была вода. Затем возвращается с ведром. Внутри мыльная вода и губка.

Незнакомец указывает на них, а затем на еду.

Я опускаю взгляд на свое тело. Оно всё в ссадинах и грязи. Я испражнялась и мочилась в другом углу комнаты и перестала чувствовать этот запах.

— Если я помоюсь, ты меня покормишь? — спрашиваю я с надеждой, которая противоречит извращенности ситуации.

Мужчина кивает.

— Ладно. Развяжи мне руки. Я сделаю это. Обещаю.

Он качает головой, ставит ведро на пол и опускает свою мускулистую руку по локоть в воду. Сейчас на нем не такая закрытая одежда, как в прошлый раз, незнакомец одет в футболку, из-под которой видны его руки, и в рваные джинсы с пятнами солидола и краски, как будто он работает где-то на стройке или типа того. Мой взгляд скользит по его руке, и именно тогда я замечаю вдоль внешней части его бицепса несколько глубоких шрамов, как будто когда-то с него содрали кожу.

Мужчина достает большую губку, мыльная вода стекает по его мускулистому предплечью в ведро.

Он не хочет, чтобы я мылась сама.

Вы думаете, что знаете, что такое голод, но на самом деле сильно ошибаетесь. Настоящий голод — это, когда все болит. Когда вы чувствуете, что с каждым часом вас покидает жизненная сила. Когда рациональная сторона, все то, что делает вас человеком и отличает от животного, подавляется инстинктом. Голод превращает вас в самое примитивное существо, для которого не имеет значения ничего, кроме получения необходимых для жизни питательных веществ.

— Ладно. Я не буду сопротивляться. Ты можешь меня вымыть. Но, пожалуйста, можно мне один глоток воды? Чтобы смочить рот.

С каждым словом мои губы слипаются, издавая ужасный чавкающий звук.

Мужчина прижимает к моей голове губку, и на меня стекает вода. Она теплая; я так отвыкла от тепла. Вода стекает по моим губам, а я пытаюсь впитать в себя все до последней капли. Меня не волнует горький привкус мыла, я буду поглощать влагу, какую только смогу.

Я сосредотачиваюсь на многообещающем аромате еды, смешанном с чистым запахом мыла, и незнакомец поднимает меня на ноги. Движение не резкое, на самом деле оно мягкое и при любых других обстоятельствах было бы в некотором роде соблазнительным. Он развязывает веревку у меня на запястьях. По крайней мере, когда он меня сюда бросил, у него хватило милосердия немного ее ослабить. В ту ночь, когда он меня похитил, веревки были такими тугими, что руки онемели и побагровели. Не ослабь он их, я бы, скорее всего, лишилась рук. Но от веревки остались следы, они свежие и красные. Он не трет их, а снова омывает раны мыльной водой.

Голыми руками мужчина растирает скользкую пену по моему телу. Они резко контрастируют со скользким мылом. Я вздрагиваю. Бог знает сколько времени я никого не видела и ни с кем не разговаривала. Одиночество съедает тебя изнутри. И делает сверхчувствительным к присутствию другого человека. Его прикосновения, хоть и грубые, но вполне человеческие. И точно так же, как в ту ночь, когда он овладел мной, мой мозг и тело не могут согласовать обе части уравнения.

Мужчина уделяет больше времени моей груди, массирует ее, потирает затвердевшие соски. Когда он это делает, я отворачиваюсь, хотя из-за маски и так не вижу его лица. Только эти глаза и пухлые губы, губы, которые были такими нежными и в тоже время грубыми, когда он целовал меня той ночью. Незнакомец скользит рукой вниз по моему животу, к волоскам, и поглаживает меня там. Моет, да, но также и играет со мной, показывая, что у него все под контролем. Что он может прикасаться ко мне, как хочет.

Я сосредотачиваюсь на густом, разносящемся по помещению запахе теплой еды, а не на чувственных ощущениях, которые вызывают его руки.

Мужчина заходит мне за спину, я пытаюсь повернуться, но он ставит меня лицом вперед, а затем нагибает и раздвигает мне задницу. Он сильно трет ее губкой, смывая грязь, которую я не смогла.

После этого незнакомец снова выходит вперед и достает из ведра бритву. Я вздрагиваю от ужаса. Он прикладывает палец к губам и указывает на еду, напоминая мне, что я получу в награду за покладистость.

Проронив пару слез, я успокаиваюсь, но безудержно дрожу, боясь, что он порежет меня лезвием, как ножом. Но вместо этого мужчина бреет мне ноги, подмышки и интимные места. Он вытирает меня полотенцем, расчесывает мои мокрые волосы и отжимает лишнюю воду.