Лукан уставился на протянутую руку отца. Это выглядело совершенно реальным. Как и все в комнате; казалось, он действительно стоит в кабинете отца. Сколько раз с тех пор, как он покинул дом, он представлял себе этот момент? Вернуться в это место, готовый зарыть топор войны, чтобы преодолеть пропасть, которая выросла между ними? Сколько раз после смерти отца он сожалел, что не сделал этого, когда у него была возможность? И вот теперь он был здесь — где бы это здесь ни было на самом деле — и его отец был совсем рядом. Так близко, что Лукан мог дотронуться до него. И все же он не мог. Расстояние между ними оставалось. Это был другой тип расстояния, но все же расстояние.
— Давай, парень, — сказал отец, каким-то образом угадав колебания сына.
Лукан шагнул вперед и неохотно протянул руку. Его сердце пропустило удар, когда его пальцы скользнули по руке отца. Он ничего не почувствовал, и его отец никак не отреагировал. Вместо этого мужчина застыл на месте, его взгляд был направлен куда-то за правое плечо Лукана.
— Ты видишь? — в конце концов, сказал его отец, опуская руку. — Это не что иное, как живое изображение момента во времени. Невероятно, не правда ли? Фаэронцы использовали такие методы для передачи важных сообщений. Они не использовали ни пера, ни ручки. Я бы предложил тебе присесть, мой мальчик, но ты бы только провалился сквозь иллюзию. Так что тебе придется постоять, пока я буду говорить то, что должен. — Он шагнул вперед и прошел прямо сквозь Лукана, который наблюдал, как пожилой мужчина открыл дверь в свой кабинет и заглянул в щель. Затем он закрыл дверь и повернул ключ. Когда он повернулся, улыбка исчезла с его лица. — Я так много хочу сказать тебе, Лукан, — сказал он, понизив голос, с выражением сожаления на лице. — Мне так больно. Но я должен быть краток. Чем больше я сейчас расскажу, тем больше риск для всех нас. И я больше никому не могу доверять, даже Шафии. Я не сомневаюсь в ее преданности, но если они узнают, что она знала… Я забегаю вперед. Но с чего хотя бы начать?
Лукан никогда не видел своего отца таким взволнованным. В его памяти остались неодобрительные взгляды и холодное молчание, но сейчас Гардова-старший расхаживал взад-вперед, поглядывая на окна и дверь, теребя пуговицу на рубашке.
— Чего ты так боишься? — пробормотал Лукан.
— Фаэрон, — внезапно произнес его отец, словно отвечая. — Знаешь, мы были правы: к падению их цивилизации более тысячи лет назад действительно привела война. Но некоторые из них все еще живы. Они дожили до нашего времени. — Он нервно облизал губы. — И они принесли с собой свою войну.
Лукан мог только недоверчиво смотреть на своего отца — или на его подобие.
— Они рассказали мне все, — продолжил старший Гардова с ноткой удивления в голосе. — То, во что ты не поверишь. — Он покачал головой, словно злясь на самого себя. — Нет времени, — пробормотал он, снова взглянув на запертую дверь, прежде чем перевести взгляд в центр комнаты, где, как он предполагал, должен был стоять Лукан. Лукан оказался в поле его зрения, так что отец смотрел прямо на него. Мгновение они смотрели друг другу в глаза.
— Фаэронцы разделены на две фракции, — продолжил Конрад, снова отводя взгляд. — Их настоящие имена на фаэронском языке свяжут твой язык в узел, поэтому я не буду утомлять тебя ими сейчас — без сомнения, ты их скоро выучишь.
Лукану это совсем не понравилось.
— Мы всегда называли их лоялистами и отступниками, — продолжил его отец. — Полагаю, ты бы сказал, что лоялисты Фаэрона на стороне добродетели. Во всяком случае, в большей степени, чем отступники. Несмотря на это, я говорю мы, потому что я был частью группы ученых, работавших на лоялистов. — Он покачал головой в явном изумлении. — Я никогда не забуду тот день, когда они меня завербовали. Я стоял там, — он указал на окно, — и смотрел, как ты играешь в саду. Ты был… о, я думаю, восемь или девять. Я повернулся обратно к своему столу и увидел их там. Живые, дышащие фаэронцы, просто стоявшие посреди моего кабинета. Я сразу понял, кто это, хотя разум подсказывал мне, что я, должно быть, ошибаюсь. — Его лицо помрачнело. — И если бы я знал, зачем они здесь, если бы я знал, к чему все это приведет, я никогда — никогда — бы не стал… — Он вздохнул и отмахнулся от своих собственных слов. — Тебе нужно знать, что и лоялисты, и отступники ищут артефакт. Устройство, которое они сами изготовили и которое было утеряно после их падения. Я не совсем понимаю его назначение, знаю только, что в нем содержится ключ к победе для обеих сторон. Лоялисты заставили меня и моих товарищей рыться в старых книгах и кодексах в поисках любого упоминания об этом артефакте. Они отчаянно пытались найти его раньше своих врагов.
Снаружи громко защебетала птица. Его отец подошел к занавескам и заглянул внутрь.
— Один из моих товарищей перешел на сторону отступников, — сказал Конрад, поворачиваясь обратно. — Он пытался убедить меня сделать то же самое. Когда я отказался, он предупредил меня, что будут последствия. Я, конечно, рассказал об этом лоялистам Фаэрона, но они велели мне не беспокоиться. Они обещали, что я в безопасности. Что ты и твоя мать в безопасности. — Его лицо помрачнело еще больше. — Но они ошибались.
Лукан почувствовал, как страх скрутил его внутренности.
— Я не знаю, как они это сделали, — с болью в голосе произнес его отец. — Но твоя мать заболела, и это была не просто лихорадка, как я тебе говорил. Это было нечто гораздо худшее, мерзкая болезнь, которую создали отступники, и лоялисты не могли вылечить. Я ничего не мог поделать, кроме как наблюдать, как угасает твоя мать. В тот день, когда она, наконец, скончалась… — Его отец стиснул зубы, словно пытаясь сдержать рыдание. — В тот день я потерял часть себя. Я любил ее, Лукан. Любил так, что ты не поверишь. И это была моя вина, что она умерла. Я не могу описать, как ужасно это было. — Он опустил голову и замолчал на долгое мгновение. — Я был настолько погружен в свое горе и чувство вины, — продолжил он, — что не мог помочь тебе справиться с твоей собственной борьбой. И я очень сожалею об этом, Лукан. Мне так жаль. Ты был всего лишь мальчиком, и меня не было рядом, когда ты нуждался во мне. Я унесу это сожаление с собой в могилу.
Ты уже унес, подумал Лукан, почувствовав приступ тоски.
— Я сказал лоялистам, что закончил с ними. Что я не хочу участвовать в их войне. Я думал, что если я просто повернусь к ним спиной, то все это прекратится. Я хотел этого ради тебя даже больше, чем ради себя. Я не мог допустить, чтобы с тобой тоже что-нибудь случилось. И, к моему удивлению, они оставили меня в покое. Но отступники этого не сделали.
— Они сказали мне продолжать мои исследования, и что, если я этого не сделаю, это повлечет за собой дальнейшие последствия. Как бы мне ни была ненавистна мысль о работе на Фаэрон, убивший твою мать, мысль о том, что я могу потерять тебя, пугала меня еще больше. Поэтому я возобновил свою работу. Я сделал достаточно, чтобы избежать подозрений, но не настолько, чтобы внести какой-то реальный вклад в поиски артефакта отступниками. Я понял, что теперь это моя жизнь. От этого не было спасения. А значит, и для тебя тоже не было спасения. Нет, если только я не сделаю что-нибудь для тебя. Я провел так много бессонных ночей, думая о том, как я мог бы освободить тебя от этого кошмара, который навлек на нас.
В конце концов, я понял, что у меня нет другого выбора, кроме как отдалиться от тебя. Чем больше будет расстояние между нами, тем в большей безопасности ты будешь. Поэтому я страдал от боли в твоих глазах каждый раз, когда отталкивал тебя. Я позволял трещине между нами расти месяцами и годами. И я ненавидела себя за это. Бесчисленное количество раз я чуть не сломался и не рассказал тебе все, но я знал; но, если бы я это сделал, ты бы настоял на том, чтобы остаться и попытаться помочь. У тебя доброе сердце, Лукан, сердце твоей матери. И у тебя есть мое упрямство. Возможно, именно поэтому ты никогда полностью не отказывался от меня, какими бы плохими ни были наши отношения в те последние дни. Я знал, что мне нужен способ оборвать ту последнюю нить, которая все еще связывала нас вместе. Твоя дуэль с этим парнем Кастори дала мне шанс. Я поверил тебе, когда ты сказал, что действовал в целях самообороны. И я не хотел отдавать им ни гроша из наших денег. Но я знал, что, поступив так, перережу последний клочок надежды, которую ты имел на меня. На нас.
