Наконец — казалось, прошла целая вечность — банк Черный Огонь вновь открыл свои двери, и Лукан, несмотря на ранний час, был первым в очереди, Ашра и Блоха сразу за ним. Ашра задумчиво спросила, не предпочел бы он войти в хранилище своего отца один, но Блоха совершенно ясно дала понять, что она не пропустит это конкретное приключение. Таким образом, все трое последовали за Зарубиным, главным банкиром, в глубины банка Темного Огня, и Лукан был совершенно доволен этим. Теперь, когда этот момент наконец настал, он испытывал странное беспокойство и был рад присутствию своих друзей.

— Вот мы и на месте, — сказал Зарубин, останавливаясь перед железной дверью, которая ничем не отличалась от дюжин других, мимо которых они уже прошли. — Хранилище номер тридцать три. — Его взгляд был определенно ледяным, когда он увидел Лукана тем утром, но его холодность растаяла, как только Лукан протянул ему ключ. Теперь Зарубин, казалось, не мог сделать для него достаточно, и это немного нервировало. — Я оставлю вам свет, — сказал он, вешая фонарь на крючок у двери. — В хранилище есть шнур звонка, если вам понадобится дополнительная помощь. — С этими словами он развернулся и зашагал прочь.

— Момент истины, — прокомментировала Ашра.

Лукан надул щеки. «Думаю, так оно и есть». Ключ внезапно показался тяжелым в его руке.

— Ну, тогда продолжай, — настойчиво сказала Блоха, практически прыгая с ноги на ногу. — Открывай!

Сердце Лукана бешено колотилось в груди, когда он медленно вставил ключ в замочную скважину и повернул его по часовой стрелке.

Щелк.

Он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, во рту у него пересохло, и толкнул дверь.

За ней не было ничего, кроме темноты.

Блоха слегка ссутулилась, словно была разочарована, что гора золота не обрушилась и не похоронила ее под собой. Как будто он не повторял ей дюжины раз, что в хранилище не будет монет. Лукан снял фонарь с крючка, вошел в хранилище и поводил фонарем вокруг, чтобы узнать, что внутри…

Голые поверхности и пыльные полки.

Тени затаились в углах, словно насмехаясь над ним.

Пустота.

— Конечно, — выплюнул он, не в силах сдержать растущую в нем горечь. — Конечно, здесь нет никакого чертово… — Он замолчал, его сердце замерло, когда свет осветил дальний угол.

Там что-то было.

— Смотрите! — воскликнула Блоха, но Лукан уже направлялся к тонкому предмету, лежавшему на каменном постаменте. Меч, понял он, когда свет осветил клинок, не похожий ни на любой другой, который он видел раньше. Навершие и рукоять были ничем не примечательны, но перекрестье охватившей клинок гарды оказалось семиугольником, в центр которого был вставлен камень. Янтарь, понял он. Конечно, это янтарь. Сам клинок был двусторонним, слегка листовидным и отлит из того же голубовато-серебристого сплава, что и кольца, которыми владела Марни. Весь клинок был не длиннее расстояния от его локтя до кончика самого длинного пальца — на самом деле это был короткий меч, — но он был искусно сделан и у него не было сомнений насчет его изготовителей. Фаэрон, подумал он, заметив геометрические узоры, идущие по всей длине лезвия с обеих сторон от рукояти. Так и должно быть. Только эта исчезнувшая раса могла создать нечто столь же элегантное, сколь и смертоносное.

Но почему отец оставил меч в хранилище? Он огляделся в поисках записки, письма, чего-нибудь, что могло бы дать объяснение, но не было ничего. Борясь с растущим разочарованием, Лукан потянулся к мечу. Его пальцы сомкнулись на рукояти.

Камень вспыхнул янтарным светом.

И мир исчез.

Хранилище, Ашра, Блоха — исчезли, погасли, как пламя свечи.

Все погрузилось во тьму.

Он обернулся, его сердце бешено колотилось.

Ничего.

Затем внезапно появились цвет и свет, формы и детали. Лукан моргнул, пытаясь охватить взглядом открывшееся перед ним зрелище.

Он стоял в комнате.

Не было никакого перехода; только что все было погружено в темноту, а в следующее мгновение он оказался здесь, где бы это здесь ни находилось, в окружении книжных шкафов, заполненных фолиантами в кожаных переплетах. На полу было сложено еще больше книг; некоторые из них были открыты, их страницы исписаны. Перед ним была дверь, но его внимание привлекла карта в рамке, висевшая на стене слева от нее. Он обнаружил, что направляется к ней, словно влекомый невидимой силой. Когда его взгляд скользнул по знакомым мазкам кисти и каллиграфии, изображавшим географию Старой Империи, он почувствовал прилив чего-то знакомого. Его взгляд остановился на Парве, приютившейся в Центральных Землях, затем переместился на север, мимо города Селдарин на берегу озера, через курганы и призрачные холмы, туда, где Волстав ютился перед раскинувшимся перед ним Сумрачным лесом, затем еще дальше на север, туда, где в тени гор Волчий Коготь лежал Корслаков. Наконец, его взгляд остановился на словах, которые, как он знал, он найдет, на самой северной отметке на карте, на предложении, на которое он смотрел столько раз.

Это не нанесенные на карту земли людей, которые выглядят как звери, и зверей, которые ходят как люди.

Он попятился, широко раскрыв глаза.

Это была карта его отца, та самая, которую он часами изучал, когда был ребенком. Он оглядел книжные полки, занавешенную дверь, книги на полу. Все это было до боли знакомо.

Конечно, нет, подумал он, онемев от изумления. Это невозможно. Но чем больше он вглядывался, тем больше знакомых деталей находил. Пара поношенных кожаных ботинок у двери. Ваза на прикроватном столике, которую его мать каждую неделю заставляла наполнять свежими цветами, теперь была пуста, как и многие годы назад. Трещина в стекле ближайшего окна, которую сделал сам Лукан, когда был здесь в последний раз — он в ярости швырнул кубок.

Отрицать это было невозможно.

Он был в кабинете своего отца.

— Привет, мой мальчик.

Лукан почувствовал головокружение, как будто пол под ним качнулся. На мгновение у него перехватило дыхание. Он слышал только шум крови в ушах. Но даже это не могло заглушить эхо голоса, который он только что услышал. Голоса, который, как он думал, он больше никогда не услышит. Он прерывисто вздохнул.

И обернулся.

Его отец стоял, прислонившись к письменному столу, заваленному книгами, бумагами и разными безделушками. Шторы за его спиной были задернуты, чтобы не пропускать дневной свет, зато горели множество ламп и свечей. В маленьком камине потрескивал огонь. Он словно вернулся в прошлое, и все было в точности таким, каким он помнил.

За исключением его отца.

Конрад Гардова стал старше, чем тогда, когда Лукан видел его в последний раз. Морщины на его лице стали глубже, глаза ввалились, а волосы почти полностью поседели. И все же в нем чувствовалась энергия, которой Лукан не видел с тех пор, как умерла его мать, и блеск в глазах, сменивший печаль, которая так часто появлялась в них.

Но самым удивительным было выражение лица его отца.

Лукан не мог припомнить, когда в последний раз отец смотрел на него иначе, чем нахмурившись, если вообще смотрел на него. Но сейчас Конрад Гардова смотрел на сына с улыбкой, которую Лукан мог бы лучше всего охарактеризовать как задумчивую.

— Отец? — неуверенно спросил он, лихорадочно соображая. Неужели Шафия каким-то образом ошиблась, когда сказала ему, что его отец умер много недель назад? Его сердце воспарило при мысли, что, возможно, все это было какой-то ошибкой. Что его отец, возможно, на самом деле все еще жив. Что еще не слишком поздно сказать все, что ему нужно было сказать.

Но потом он понял, что отец смотрит не на него, а сквозь него. Как будто его там на самом деле не было.

Потому что меня здесь нет, понял он, и отчаяние охватило его, когда он оглядел комнату. Это всего лишь иллюзия.

— Впечатляет, не правда ли? — сказал старший Гардова, его улыбка стала шире, когда он обвел рукой обстановку. — Я думаю, мой кабинет в точности такой, каким ты его помнишь, хотя я не могу сказать того же о себе. — Уголок его рта дернулся, что могло означать сожаление. — Конечно, это всего лишь иллюзия. Ну, по крайней мере, для тебя. Давай, посмотри сам. Возьми меня за руку.