Оставалось лишь прохаживаться по залу с беззаботным видом и прислушиваться к разговорам. Гости перешёптывались о том, что княжна Арденского Леса почти три дня провела наедине с князем Логрейна в его покоях. Больше всего присутствующих интриговало то, что она так и осталась неинициированным магом, то есть Фаэррон правом сюзерена не воспользовался. И потому всех живо интересовало, чем они вообще там занимались.

Фаэррона и Рэйвен в зале тоже не было, они появились лишь в начале и ненадолго, но Эмор по обыкновению немного опоздала, и пропустила этот момент. Впрочем, её это не слишком волновало: ни сам факт совместного появления, ни животрепещущие подробности того, как именно князь с княжной держались за руки и как друг на друга смотрели.

Гораздо больше Эмор заинтересовало и даже слегка неприятно царапнуло известие о том, что княжич Синегорья пытался попасть в покои Фаэррона, но его не пустили.

«Мало ли зачем Риан хотел увидеться с князем», — успокоила она себя. — «Может, в сентереж хотел с ним сыграть».

Особого смысла в пребывании на балу в отсутствие на нём Риана Эмор не видела. Ей даже было почти всё равно, какое впечатление она производит эффектным сочетанием чёрно-красного платья с глубоким вырезом и открытой спиной и нового огненно-рыжего цвета волос. Впервые она была настолько встревожена, что и не заметила, что сегодня притягивает к себе намного больше взглядов, чем обычно: слишком смелым контрастом своего наряда на фоне переливчато-мерцающих светлых, пастельных и холодных тонов одеяний других гостей. Её аромат — мускус, магнолия и кардамон — будоражил их.

Танцевать и блистать не хотелось. И Эмор предложила Мирверину прогуляться по саду. Сочтя, что это неплохая идея, к ним присоединилась Инелле.

Для гостей в саду в каждой беседке были накрыты столы с фруктами и вином, а на круговых скамьях лежали бархатные подушки.

Они устроились в одной из таких беседок, увитых диким виноградом.

— И что ты обо всём этом думаешь? — спросила Эмор у Мирверина, отпив немного из кубка.

— Понятия не имею, — пожал тот плечами. — Но я слышал, что вчера в покои князя приходил верховный друид, и у них была долгая беседа.

— И что это означает? — заинтересовалась Эмор. — Князь решил жениться на ней?

Лично её такой вариант устраивал, потому что тогда союз Риана и Рэйвен станет невозможным.

— Не хотелось бы, — Мирверин усмехнулся. — Фаэррон в качестве короля…

— Это недопустимо, — нахмурилась Инелле. — И вы оба прекрасно знаете, почему.

— Да дело вряд ли в этом, — задумчиво улыбнулся Мирверин. — Рованион в Тени видел её магические потоки, с ними что-то очень странное… Её инициировать… только кровью и магией… Или это должен быть очень сильный маг, как бы даже не уровня Великого. Иначе высок риск в процессе превратиться в кучку пепла.

— То есть, — уточнила Инелле. — Тот, кто инициирует княжну, или сгорит дотла или станет ей кровным родственником?

— Именно, — кивнул Мирверин. — А Фаэррон, видимо, в отношении княжны рассматривает несколько иной вариант…

— И что это нам даёт?

— О, — янтарные глаза князя Иолана мечтательно мерцали. — Это открывает целое пространство возможностей…

Тем временем в саду появился Глашатай Турнира и пригласил всех на турнирную площадку, которая находилась примерно шагах в пятистах, на огромном лугу.

Эмор тут же заторопилась, надеясь успеть поговорить с Рианом до начала турнира.

На лугу вокруг закрытых белыми полотнищами конструкций были расставлены скамейки и лёгкие кресла для зрителей. Фаэррон и Рэйвен уже сидели в массивных княжеских креслах, негромко и увлечённо беседуя. Их одеяния были выдержаны в тонах княжеств: строгое платье княжны — лазурь и молодая листва, парадный тальмион князя — чёрное с золотом.

Эмор решительно направилась к Риану, стоявшему среди других участников турнира, но на её пути выросли двое из дружины княжича — сотник Олвен, и ещё один, имени которого она не знала. Обойти их не удалось. Они вежливо, но настойчиво оттеснили её к остальным зрителям.

— Прости, Эмор, — усмехнулся ей в лицо Олвен. — Но княжич не желает тебя видеть.

— Но мне надо с ним поговорить! — возмутилась Эмор.

— Ничем не могу помочь, — пожал плечами сотник.

Распорядитель Турнира поднял жезл. Когда установилась тишина, Фаэррон поднялся и мягко сказал:

— Логрейн издревле славен своим искусством, особенно мраморными статуями Прекрасных Возлюбленных. Кажется, не осталось более ни одного момента, ни одного нюанса, ещё не воспетого нашими гениальными скульпторами.

Князь ненадолго замолчал, давая всем время осознать его слова.

— Но бесконечно запечатлевая прошлое, — теперь его баритон звучал жёстче. — Мы перестаём замечать прекрасное здесь и сейчас.

И поскольку говоря всё это, Фаэррон смотрел на Рэйвен, которая даже слегка порозовела от смущения, трактовалось всё им сказанное ясно и недвусмысленно.

— Сегодня будет необычный турнир. Фантазия творцов не ограничена никакими рамками, перед ними поставлено лишь одно условие, — князь, выдержав долгую паузу, объявил. — Никакого мрамора!

Высказав всё, что считал нужным, Фаэррон сел. И развернулся к княжне. Оба, кажется, забыли о княжеском протоколе, ведя какой-то свой безмолвный разговор. Он едва заметно улыбался, а в её сапфировых глазах появились тёплые золотистые искорки.

— Для произведений может быть использован любой материал, кроме мрамора! — счёл нужным разъяснить слова князя Распорядитель Турнира. — И каждый участник ограничен четвертью часа! И да начнется Турнир!

— Ты посмотри-ка, — усмехнулся Мирверин. — Не прошло и трёхсот лет.

— Ты о чем сейчас? — хмуро поинтересовалась Инелле.

— О статуях, радость моя, о статуях, — усмехнулся Мирверин, задумчиво глядя на Фаэррона. — Я бы рассвирепел гораздо раньше, ото всех этих бесчисленных напоминаний… об утраченной великой любви.

Слова о «великой любви» прозвучали с такой нескрываемой ехидной насмешкой, что даже Эмор, снедаемая тревогой, посмотрела на него с удивлением.

— Ты знаешь, — протянула Инелле с непонятной улыбкой. — А ведь что-то странное, показное и нарочитое чувствовалось во всех этих воспеваниях королевны тогда, четыреста лет назад.

— И меня тоже не покидало ощущение, — согласился Мирверин. — Что Фаэррон, скорее, забавлялся, чем что-то ещё.

— А сейчас, как думаешь, — Инелле стрельнула глазами в сторону княжеских кресел. — Сейчас он… играет тоже?

— Да кто ж его знает, — ухмыльнулся Мирверин. — Ладно, давай посмотрим, как творцы будут выкручиваться, когда им мрамор запретили.

И они переключили внимание на создаваемые шедевры. Мирверин каждое новое творение сопровождал ехидным комментарием, заодно нелицеприятно характеризуя и его автора. Инелле негромко хихикала, а Эмор лишь машинально обозначала улыбку, почти не вслушиваясь. Она ждала выхода Риана.

Наконец, Распорядитель Турнира объявил:

— А сейчас княжич Синегорья, Риан, сын Эндемиона, сына Оберона, представит нам свою живую картину «Ледяная Роза в заснеженном саду»!

По его знаку убрали полотно, и глазам зрителей предстала деревянная конструкция из садовых шпалер, ячеек и карманов с цветочными горшками. Эмор едва подавила вздох разочарования, увидев все эти совершенно обыденные на вид предметы.

Риан, серьёзный и сосредоточенный, подошёл к конструкции. Его одеяние, скорее свободное и практичное, чем парадное, было выдержано в тонах Синегорья — лаванда, серебро и оливковый. Свободная блуза подчёркивала широкий разворот плеч, тёмно-оливковые шоссы, заправленные в высокие сапоги, придавали его силуэту лаконичную завершённость. В вырезе блузы виднелся оберег с единорогом, инкрустированный сапфирами и изумрудами, на витом кожаном шнурке.

Лёгкая улыбка, почти незаметная, как отблеск счастливых воспоминаний, чуть приподняла уголки его губ, когда они встретились взглядами. У Эмор сильно забилось сердце: такая мучительная смесь любви, боли, вины и смирения отражалась в его мерцающих изумрудных глазах.