— Я так и знала! Ты ведь ему предназначена!

— Что значит, предназначена? — удивилась Вириэна.

— Какая ты ещё маленькая, — снисходительно, и совсем по-взрослому, одними губами, улыбнулась подружка. — Пойдём, покажу.

И вся девичья стайка, с удовольствием бросив надоевшую вышивку, устремилась следом. Путь завершился в одном из Кемперских Залов.

— А ты знаешь, — со значением сказала подружка. — Что Фаэррон завершил эту картину в час твоего рождения?

— И что?

— А то! Разве ты не видишь, что девушка на всех его картинах — вылитая ты?

Она стала внимательно разглядывать синеглазую девушку на стене. Красивая… И как чудно играет солнечный свет на гладких каштановых волосах. Ничего похожего на то, что Вириэна видела каждое утро в зеркале, пытаясь уложить свои непослушные чёрные кудряшки хоть в какое-то подобие причёски.

Но подружки в один голос заверили её, что да, похожа. И она сдалась их уговорам и согласилась, что цвет глаз и волос бард просто мог не разглядеть в туманной Чаше Судьбы и придумал их, чуть-чуть не угадав. И было в этой мысли что-то очень приятное, остро волнующее, и даже… тёмное.

И вот с этого момента всё как-то невероятно усложнилось. Теперь она не могла посмотреть на барда без того, чтобы не залиться удушливым румянцем, а сердце так начинало биться о рёбра, что, казалось, его оглушительный стук эхом разносится по горам…

Она уже развернулась, чтобы тихонько уйти, но Фаэррон услышал её шаги и обернулся.

— А, это ты, королевна? — улыбнулся он. — А я вот смотрю на эту скалу на берегу Звёздного Озера и не могу понять, чего в ней не хватает.

Вириэна стала внимательно вглядываться в означенную скалу, и это помогло отчасти справиться со смущением. Крутая, поросшая мхом, со свисающими корнями деревьев, а где-то у самой вершины — тень, походящая на узкий вход в пещеру. Она вдруг заметила, что рядом с тенью стоит кувшин. Значит, действительно вход.

— А кто живёт в той пещере, у вершины? — спросила она.

— Не знаю, — пожал плечами бард. — Я его не видел. Может, друид, ищущий уединения.

— А как же он добирается до неё? — задумалась Вириэна. — Цепляется за корни деревьев?

— А ведь ты права! — рассмеялся Фаэррон. — Должна быть лестница. Широкая, вырубленная в скале, ибо решительно невозможно представить себе величавого друида, карабкающегося по веревочной лестнице или скачущего по камням подобно горному козлу.

— Фаэррон! — неожиданно для себя самой выпалила Вириэна. — Мне все говорят, что я похожа на девушку с твоих картин. Это действительно так?

Озадаченный бард окинул её долгим взглядом, потом посмотрел на картину, затем снова на неё, и снова на картину.

— Да, — признал он. — Сходство есть.

— Но ты же не веришь, что мы можем быть друг другу предназначены? Глупость же, да?

Он собрался ответить, что да, глупости всё это, но в последний миг передумал и сказал совершенно не это, потому что заметил в устремлённых на него, распахнутых и наполненных готовыми пролиться слезами глазах, мольбу и надежду.

— Всё может быть, королевна, — серьёзно и без улыбки ответил бард, подумав, что, возможно, кто-то другой причинит этому славному ребёнку боль, но только не он сейчас…

Напевный речитатив Талеесина внезапно оборвался, а следом умолкла арфа. И вновь вокруг были холмы со зрителями, молчаливыми, задумчивыми, неохотно выплывающими из грёзы, в которую их погрузил филид магией своей песни.

— Да, — Талеесин хрипло откашлялся. — Староват я уже для долгих повествований. Но если мне поднесут чарочку-другую земляничного вина, готов продолжить этот рассказ или усладить ваш слух новой песней.

По знаку Фаэррона тут же филиду поднесли требуемое. И он уже готовился, прикрыв глаза и с удовольствием вдыхая аромат вина, как вдруг рядом с ним откуда-то возник Ниеллен. Выглядел он даже не хмурым, а злым. От всегдашнего его ледяного спокойствия не осталось и следа. Зрители, ещё не отошедшие от грёзы, встрепенулись. И установилась полная тишина.

— Я готов поить тебя до самой твоей смерти всем, чем скажешь, филид, — громко произнёс князь-пират, и голос его буквально сочился ядом. — Если ты нам споёшь об играх. Славной. Маленькой. Девочки. Вириэны в Роксенском Лесу.

— Могу и спеть, — пожал плечами филид. — Отчего ж не спеть. Боюсь лишь, не все это оценят.

— Не оценят, — спокойно согласился Фаэррон и добавил, обращаясь к князю-пирату. — Прошлого не изменить, Ниеллен. Не береди свои раны. Сядь, насладись вином и музыкой.

Некоторое время князь Имданка молча смотрел на Фаэррона и его губы кривились в нехорошей усмешке.

— А, пустое, — наконец, негромко сказал Ниеллен, круто развернулся и ушёл.

Фаэррон подал знак Распорядителю Турнира. И тот поспешил продолжить состязание.

Милигет, родовой замок Сандаара

Рабы выглядели плохо и пахли ещё хуже. Но досадовать приходилось лишь на себя, так как Сандаар сам недостаточно чётко сформулировал приказ. Он лишь сказал доставить этих варданов в замок в Милигете живыми, но не уточнил, что обходиться с ними следует как можно бережнее.

Две женщины и старик — сложно было их найти, войска Императора Аластрима, подавляя десять лет назад мятеж в Кэр-Лайоне, почти полностью уничтожили последних варданов, ещё остававшихся в Аластриме. Маг с недавних пор задавался вопросом, осознаёт ли Ортон Пятый последствия своих действий.

Память каждого вардана хранит все события жизней его предков, начиная с Эпохи Великих Магов, когда родились Вардаана — мать всех варданов, и Ларн — отец всех ларнов. При грамотном использовании врождённого дара варданов можно получить ответы на все вопросы, найти разгадку всех исторических тайн. А ведь тот, кто знает прошлое, владеет ключом от будущего, ибо всё повторяется, раз за разом, круг за кругом.

Но Император Аластрима, похоже, руководствовался какими-то иными соображениями, раз фанатично истреблял древние расы, существовавшие в Элиндаре почти от начала его времён. Возможно, он желал стереть саму память о том, что было прежде, до того, как бывшая портовая девка Эсме, основательница нынешней правящей династии, воссела на престоле Аластрима. Нет, конечно, официально считалось, что династия начинается с Аллорана. Но Сандаар прекрасно знал, что Грайвен — прямой потомок Аллорана по мужской линии — не был отцом Ортона Первого. А вот кто им был… Этого, возможно, не знала и сама Эсмэ.

— Эрдо, — поморщился Сандаар. — Распорядись, чтобы их вымыли, накормили, и переодели. Через час приведи во двор.

Эрдо поспешил исполнить приказ, и через час рабов привели во двор. Выглядели они не намного лучше, но, по крайней мере, пахло от них не так ужасно. Радужные ободки вокруг их зрачков — тот признак, по которому вардана безошибочно отличали от человека, потускнели и едва мерцали. Кожные чешуйки с едва заметным зеленоватым отливом, в нормальном состоянии плотно прилегающие друг к другу, так что от человеческой кожи мог найти отличия только очень внимательный глаз, разлохматились, делая их похожими на линяющих змей. Они смотрели на верховного мага ничего не выражающими глазами, явно достигнув той стадии истощения, когда смерть — желательно быстрая и безболезненная, предпочтительнее дальнейших мучений.

Сандаар подошел к старику, которого поддерживали за руки две молодые женщины, так как он едва мог стоять. Он легко прикоснулся к его лбу, там, где багровело рабское клеймо, ощутив кончиками пальцев дрожь отвращения, прошедшую по телу вардана. Удалив клеймо, маг разомкнул ошейник и бросил его к ногам мужчины. Затем он удалил клейма с плеч женщин и снял с них ошейники.

— Вы более не рабы, и я буду говорить с вами, как со свободными людьми, — слегка усмехнулся Сандаар.